листок в бокале

И еще пять пудов тайн и люпффи

Историю Нормы Линч, кстати сказать, мне жальче всего. Я к ней написала всего несколько разрозненных сцен, и на первый взгляд там все банально: нелюбимый муж, страдающая красавица, прекрасный молодой возлюбленный (или, на худой конец: коварная женщина-вамп, несчастный муж, одураченный для какой-то злой цели любовник), но финтов там побольше предполагалось. :)

[Кто поставил точку?]Со всех сторон на грешную землю низвергались разноцветные каскады неоновых реклам. Бродвей напоминал голливудский павильон в разгар съемки: казалось, что все восемь миллионов жителей Нью-Йорка высыпали на улицу, чтобы получить свою порцию вечерних удовольствий. Шипела газировка в откупориваемых бутылках, сигналили юркие желтые такси, переливалась реклама нового фильма с Мэрилин Монро. Бездомный негр дремал на мостовой, полицейский возле машины жевал сосиску, бродячий проповедник тряс колокольчиком, собирая пожертвования, юная провинциалка восторженно глазела на почти знаменитого бейсболиста, лениво переругивались вышедшие на прогулку супруги... В толпе легко почувствовать себя одиноким. А можно - единственными во всем мире.

Эта красивая пара выделялась среди шумящего людского моря. Глаза молодой женщины были цвета вечерней дымки над Манхеттеном, такими же серыми и прозрачными. Улыбаясь, она застенчиво опускала голову, и тогда ее волосы и греющийся на груди кулон вспыхивали золотом в свете фонарей. Платье, сумочка и туфли молодой женщины стоили немалых денег, но даже в роскошных вещах она казалась пастушкой, мечтающей только о своем зеленом лугу и милых овечках.

Поймав себя на таких мыслях, ее спутник тихонько усмехнулся. Берри Лейм встречал Норму Линч, знаменитую писательницу, на богемных вечеринках. Даже в самой непринужденной компании она производила впечатление гордой и недоступной дамы. А этим вечером Берри видел, как Норма смеется, как девчонка, на старой глупой комедии, и пьет кока-коку прямо из горлышка бутылки.

Норма почувствовала на себе его взгляд, смеющийся и восхищенный одновременно, вскинула голову. Бледные, не знающие румян, щеки чуть порозовели.

- Я ошибаюсь, или вы шокированы? - непринужденно спросила она, но смущение
прозвучало в ее голосе. - Вы еще не видели, как я набрасываюсь на попкорн. В
детстве я могла съесть вот такую огромную миску. Надеюсь, вы не напишете об этом
в своей газете?

- Даже такому бесстыжему репортеру, как я, знакомо слово "честь", - приподняв,
словно в клятве, руку, пообещал Лейм. - Клянусь, эта тайна останется между нами.

Норма улыбнулась и дружески сжала ладонь молодого человека: они шли, взявшись
за руки, словно детишки в школу. Темные глаза Берри чуть расширились, словно
впитывая в себя и бархат нежной кожи, и тень ресниц на щеках, и подрагивающие от
сдерживаемого смеха мягкие губы.

Со дня их знакомства прошло чуть более пяти месяцев. В то время пресса много
писала о Норме Линч, чей роман "Охотник на ведьм" в 1953 году стал бестселлером.
Скандальная книга, остро и едко обличающая всесильное ФБР, едва не стоила автору
свободы. Через два года Норма триумфально возвратилась на родину из канадского
изгнания. Ее новый роман "Козырная мелочь" бил рекорды популярности. Заполучить
интервью писательницы, которая на глазах становилась классиком американской
литературы, мечтали многие ведущие издания. Газетка, где работал Берри Лайм,
носила довольно громкое название, но журналисты между собой называли ее просто
"Чтиво". Такие газеты читают клерки и секретарши в обеденный перерыв. Лейм был
оптимистом, он искренне полагал, что хорошего журналиста заметят везде, где бы
он ни работал, но отнесся к поручению редактора без особого восторга. Его
интересовала политика, сложные социальные проблемы. А что захотят увидеть
постоянные читатели "Чтива" в интервью с Нормой Линч? Какие духи предпочитает
модная писательница? Ее фирменный рецепт? Изменяет ли она мужу? Бернард
Лейм - журналист, а не писака!

Забавно, как недавно это было...

- Как думаете, нам не пора ли возвращаться? - с деланной беззаботностью
сказал Берри. - Ваш муж, наверное, думает, что вас похитили.

- Ошибаетесь. Когда Тэд волнуется, он не мечется по комнате, а сразу пускает
по моему следу всю нью-йоркскую полицию, - пошутила Норма. Радостное детское
оживление вдруг пропало с ее лица.

Норма любила рассказывать о своей семье, но разговоров о муже избегала, как
лиса капкана. Берри чувствовал, что возвращение домой не приносит молодой
женщине радости. Что за человек Тэд Линч, каково с ним жить Норме?

Лейм все время напоминал себе, что не имеет права задавать Норме вопросы,
копаться в ее прошлом. Но с каждым днем его все больше тянуло к этой женщине, и
он не мог изображать лишь вежливый интерес к ее книгам.

Берри поймал такси. В салоне машины он попробовал продолжить легкий разговор,
но Норма отмалчивалась. Установилась неловкая тишина. Журналист слышал, как
колотится его сердце. Эти невинные прогулки по Бродвею были слишком опасны.
Нью-Йорк - город раскрепощенный, он заставляет людей совершать опрометчивые
поступки.

Норма замужем.

Это незаконная любовь.

Они должны остаться друзьями.

Но если она несчастна в браке, если ей нужны любовь и утешение, то он не
будет разыгрывать из себя целомудренного Иосифа, черт побери! Он украдет эту
женщину, увезет ее на край света и сделает Норму наконец счастливой!

Такси подкатило к старому многоэтажному дому, где жила миссис Линч. Почти все
окна сияли уютным желтым светом. Было уже совсем темно, становилось прохладно, и
молодые люди поспешили войти в темный подъезд.

- Это был прекрасный вечер, Берри, - сказала Норма.

Он промолчал, чувствуя, что с языка готовы сорваться ненужные слова.

Молодая женщина, волнуясь, смотрела ему в глаза. Она знала, что наступает
решительный момент и была рада, что это произойдет сейчас. Завтра она могла бы
испугаться и смалодушничать.

- Один из лучших в моей жизни, - отважно добавила она. - Вы освещаете мою
жизнь, Берри.

Это звучало слишком выспренно и игриво, шутливая фраза из тех, которыми они
обменивались во время прогулок. Но сегодня все было иначе.


А вот какая история ожидала Еву Кизинберг, я вообще не помню. Ну, надо думать, тоже какой-нибудь прекрасный мужчина, роскошная жизнь и куча тайн прошлого, ибо какие тут еще варианты? :)

[Земля непознанная]Сначала на улицу вылетела шляпка Евы, затем ее сумочка, и только потом - сама
девушка. Владелец магазина не стал церемониться и напоследок еще наподдал Еве
коленом под зад, вдобавок она проехалась по асфальту коленями и локтями.

- Убирайся отсюда, грязная шлюшка! - прорычал рослый толстый мужчина, со
злостью срывая с двери табличку "Закрыто". - Думаешь, все такие недотроги, как
ты? Другая бы мне ноги лизала... Ничего, ты еще придешь ко мне через пару
недель, и попросишь прощения...

Еве с трудом поднялась на ноги, собрала свои вещи и, смерив хозяина магазина
презрительным взглядом, произнесла несколько слов, подслушанных у матросов
"Атлантического пилигрима". Мужчина побагровел и угрожающе поднял кулак, но Ева
перебежала улицу и оказалась в сравнительной безопасности.

- Не повезло тебе, красотка, - насмешливо заметила размалеванная проститутка,
скучавшая на углу, - кавалер оказался не в духе и не захотел оплачивать твои
услуги.

- Я не шлюха! - мрачно сказала Ева и надела шляпку, которая вышла из моды,
наверное, еще до ее рождения.

Проститутка чавкнула жвачкой и с ног до головы смерила девушку взглядом.
Протертая до дыр юбка, мужской пиджачишко на плечах, совершенно разбитая обувь,
отсутствие чулок...

- Эмигрантка? - сочувственно спросила проститутка.

- Да.

- Тогда я могу тебя успокоить, милочка: это одно и то же. Через недельку-другую
ты зайдешь вон в тот бар на перекрестке, и выйдешь из него в сопровождении
рослого мужика, который и не подумает заплатить тебе.

- Я не собираюсь становиться проституткой! - отважно заявила Ева. - Я хочу
найти работу!

- Ого, мечтай, детка, мечтай! У тебя и денег-то нет, и гражданства - а работы и
своим не хватает. Если тебя кто-нибудь и возьмет, то для того, чтобы сделать
своей шлюхой. Расклад один.

- Это я уже поняла, - Ева зашлепала вниз по улице в своих дырявых, на два
размера больше, чем требуется, туфлях.

В ее душе все кипело - причем вовсе не от слов проститутки. Ева давно уже
поняла, что Америка - это не край обетованный, ее никто здесь не ждет и помогать
не намерен. Но все же она никак не ожидала, что американцы будут так же нагло
приставать к ней, как немцы в оккупированном Париже.

В душе Евы зашевелилась предательская мыслишка: а стоило ли вообще уезжать из
Франции для того, чтобы попасть из огня да в полымя? Но девушка тут же
решительно оборвала себя - во Франции у нее тоже ничего не осталось. Сначала
немцы сожгли их дом в провинции, потом в Париже убили бабушку... Если бы не
семья доброго майора Граббе, Ева вполне могла бы очутиться в концлагере или
стать утехой какого-нибудь эсэсовца. Граббе укрывали ее в своем доме до конца
войны, а потом она снова оказалась на улице.

Останься Ева в Париже, вернись на бабушкину родину в Германию или эмигрируй в
Америку - везде бы ей пришлось начинать жизнь с чистого листа.

Кроме того здесь, в Штатах, жил ее отец, которого Ева никогда не видела. Он
уехал в Америку когда девочке было два года, и с тех пор не подавал о себе
вестей. Жив ли он был или умер, процветал или нищенствовал - Ева не знала, но на
всякий случай везде носила с собой его фотографию.

Родители Евы развелись вскоре после ее рождения, и она даже не знала их лиц до пятилетнего возраста: в тот год бабушка, скрепя сердце, показала девочке кой-какие фотографии из семейного альбома.

Говорили, мать Евы была настоящей красавицей. Ее звали Шарлотта фон Кизинберг, и она являлась обладательницей тонкой талии, восхитительных маленьких ручек и роскошных волос, которые, постоянно распущенные, спадали ей на плечи. На фотографиях, которые показывала Еве бабушка, мама постоянно смеялась, пила вино и раскачивалась на качелях так, что ее хорошенькие длинные ножки были предоставлены всеобщему обозрению.

К сожалению (или к счастью, как говорила бабушка) Ева была мало похожа на маму.

Имя отца Евы было Шимон Грайди, он был евреем французского происхождения. О нем она почти ничего не знала. Бабушка сухо говорила, что отец в юности служил вместе с ее сыном Гельмутом, погибшем на Первой Мировой, и это все, что ей было достоверно про него известно.

Когда Еве исполнилось семь, она стала проявлять интерес к тому, почему у нее нет папы и мамы. Но только через год бабушка посадила девочку в свой подержанный синий "форд" и повезла на маленькое сельское кладбище в пятнадцати километрах от Берлина, и показала ей большой гранитный крест с надписью: "ШАРЛОТТА ФОН КИЗИНБЕРГ. 1900-1927"

Еве было десять лет, когда она среди старых газет, хранившихся на чердаке бабушкиного дома, нашла пожелтевшую вырезку, в которой рассказывалось об обстоятельствах самоубийства "красивой молодой шлюхи" Грайди. Обескураженная условиями своего развода фрау Грайди, лишенная детей, опозоренная любовником, который опубликовал ее фотографии в обнаженном виде, направила свой маленький автомобиль на витрину берлинского кафе, и скончалась на месте от полученных травм. Узнав о ее смерти, бывший муж заявил, что "собаке собачья смерть".

Больше Ева не осмеливалась спрашивать о родителях.

* * *

Когда Ева добралась до квартирки, где жила вместе с тремя другиим
девчонками-эмигрантками, уже стемнело. Район, в котором они квартировали, не мог
назваться спокойным, и перед тем, как войти в неосвещенный подъезд, Ева сняла с
правой ноги туфлю и зажала ее в руке. Тяжелая туфля с подбитым гвоздями каблуком
была ее единственным оружием.

Ее предосторожность оказалась не излишней: прислонившись спиной к грязной
стене подъезда, возле лестницы стоял какой-то человек и лениво сворачивал
цигарку. В темноте Ева могла видеть только блестящие белки его глаз, которые
жадно и нагло устремились на девушку - и уж от одного этого взгляда ей
захотелось выскочить на улицу.

- А, мисс Кизинберг, наконец-то! Я вас ждал! - произнес человек, и Ева едва не
упала на пол от охватившего ее облегчения. Это был всего лишь Морис, хозяин
дома - человек, конечно, неприятный, но вполне знакомый.

- Здравствуйте, мистер Морис, - произнесла она смиренно: хозяин любил, чтобы
перед ним унижались. Это льстило самолюбию владельца ночлежки, который ходил
почти в таких же лохмотьях, как и его постояльцы. - Вы меня ждали? Что
случилось?

- Надо поговорить, - Морис подошел к ней почто вплотную, и в нос Еве ударил
отвратительная смесь запахов перегара и табака. - Мисс Кизинберг, вы и ваши
подружки уже давно не платите мне за квартиру... вам не совестно, а? Задолжали
мне уже за два месяца!
Слушай, а у тебя легкое перо! Вон сколько написала = и таким стилем бойким, что читается влет, нигде ничего не жмет и не натирает. И даже нет ощущения, что писал автор "неместный", робости нет, которая видна бывает порой, когда человек пишет о местах, где не был, или о прошлом, в котором не жил. И героини такие...приятные барышни. То есть трудно сказать о них что-то большее, но вот первое впечатление (и единственное пока!) - хорошее...
Но неужели ты не составляла хотя бы каких-то планов, краткого содержания? Ведь для длинной истории с тайнами без серьезной разработки всех "обоснуев" не обойтись...
А вообще давай-ка еще чего-нибудь пЕшЫ. Только до конца, плиз!!!
Уууу, я потому и скучаю по моим прекрасным школьным годам, что если меня несло, то несло, и я не переживала ни за обоснуй, ни за достоверность, а без сомнений воображала себя человеком той эпохи. :) Плюс у меня было умение подделываться под стиль любимых авторов, потому как было время и желание перечитывать их книжки постоянно.

А планов и краткого содержания я не разрабатывала именно потому, что никогда обоснуем не заморачивалась. Собственно, из-за чего у меня так много именно что слегка начатых историй: мне приходила в голову какая-то сцена, я ее с энтузиазмом записывала, а потом бросала или забывала.

Да и вообще, с учетом того, что сейчас у меня писать по плану и по синопсису не получается, это, видимо, просто не мой стиль. :-/ То, что красиво и логично выглядит в кратком изложении, вообще не пишется в реальности, развитие истории складывается стихийно, из-за чего связывать концы с концами - огромная проблема до сих пор.
Ты уже так рано так хорошо писала! не зарывай талант в землю.
А вообще невольно скучаешь по временам, когда отважно хватался и начинал проекты. не задумываясь, что не потянешь, что ничего не знаешь, просто брал и начинал писать....
Вот меня и печалит, что расплата для меня за требовательность к качеству - утрата храбрости. И ведь не факт, что за счет требовательности качество выросло, ибо так, как я тогда писала, я сейчас уже не пишу. :)