время летать

Рукопись, найденная в Сарагосе, - 2

Дальше пошли совсем уж никак не связанные между собой кусочки, тем не менее, оставившие меня в полном шоке. :) Даже не из-за того, что уровень перловости нарастает: тут вам и древовидные, не иначе, гашиши камыши, и Париж в три улочки, где все друг друга знают, и конгениальные полицейские операции, когда целые банды непременно прячутся в "тупичке", и редкая тупость персонажей (если смотреть на что-то - так по несколько минут, если соображать, что дело плохо - меньше, чем получасом, не обойдешься), а даже не потому, что я могла смело начинать каждую главу словами: "В тот вечер (утро, день, ночь), когда жизнь Луизы оказалась в очередной раз жестоко разрушена...", а просто боже ж мой, какая эта самая Луиза у меня была психопатка! То любовника бурно полощет последними словами и от его ребенка избавляется без особого сожаления, то рыдает и сходит с ума, вспоминая их обоих. То стоит в шоке и горе над умирающим телом мужа телом умирающего мужа, то начинает на его агонию смотреть с любопытством и познавательным интересом... Вот в какой момент понимаешь, какую все-таки медвежью услугу людям оказал интернет: если раньше подобные драмы писались исключительно в тетрадочке для прочтения узким кругом лиц, то сейчас ведь такое смело тащат в инет, и сама ведь потащила бы, имейся в то время такая возможность, и как бы потом жила с этим? :)

[Парижские отморозки]Глава

Тот теплый летний день, так грубо разрушивший ее семью, Луиза запомнила надолго. Много лет спустя она все так же, как в первый раз, с жутким криком вскакивала на кровати и долгую ночь, не останавливаясь, бродила, босая, по холодной комнате, беспрестанно против воли прокручивая в уме те страшные события.
День понемногу клонился к вечеру, небо над крышами домов уже покраснело, на улицах пыль стояла столбами, и прохожие частенько заходили в «Верхового кабана» промочить горло и поглазеть на Луизу и Жозефину. Последняя за две недели настолько похорошела, и ее смех стал таким заразительным, что многие завсегдатаи стали более чем благосклонно поглядывать на нее.
В тот день Жозефина летала, как птичка, с невероятной быстротой разнося клиентам блюда и напитки, так что даже Луиза и Сюдон не поспевали за ней. Мамаша Аньес присматривала на кухне за жарким, хозяин выгонял за дверь назойливых пьяниц, Жозеф наливал вино в погребе, так что в зале были лишь служанка, Жозефина и Луиза, тщетно пытавшаяся добиться от подвыпившего клиента, сколько же омлетов он хочет заказать. Тогда в харчевню и зашли новые посетители.
Группа из пяти человек, одетых в обрезанные серые плащи, явно охраняла двух мужчин, одетых так же скромно, но чьи осанка и манеры выдавали вельмож, решивших поразвлечься. Один из них был белокурым красавчиком, лицо другого скрывала маска. Жозефина живо подбежала к ним и приняла заказ. Даже со своего места Луиза заметила, что незнакомец в маске пристально наблюдает за Жозефиной, и это ей совсем не понравилось. Луиза незаметно продвинулась чуть ближе к их столику.
Наконец раскрасневшаяся молодая женщина вновь появилась, неся в руках тяжелый поднос, нагруженный яствами и вином. Человек в маске прихлебнул вино, и вдруг его рука обвилась вокруг талии Жозефины и притянула ее к себе. Женщина попробовала вырваться.


Глава

Луиза нашла Этьена, как и ожидала, в сарайчике за таверной «Петушиный гребень». Тесный, заваленный соломой погреб освещался единственной свечой, стоявшей в треснувшей кружке на широкой доске, служившей Этьену столом. Сам он, в накинутой на плечи куртке, оживленно строчил очередной памфлет. Луиза вошла в комнатушку решительным шагом, но, приблизившись к молодому человеку, внезапно ослабела и прислонилась к стенке. Казалось, Этьен совсем не обратил на нее внимания и лишь через минуту спросил самым будничным тоном, будто они встречались вчера:
– Привет! Хочешь послушать, что я тут написал?
Луиза не ответила, чувствуя, как закипает гнев на этого безмозглого непонятливого типа.
Наконец Этьен аккуратно закрыл чернильницу, вполголоса перечитал написанное, усмехнулся, поднял на девушку глаза и неожиданно серьезно спросил:
– Где ты пропадала почти месяц? С тобой что-нибудь случилось?
Луиза насмешливо улыбнулась и подошла к нему поближе.
– А я тут гадала, спросишь ли ты меня об этом или нет. Спросил. Надо же! Вот не ожидала такой заботы!
Этьен поморщился.
– Луиза! Я не пойму, почему ты так себя ведешь? Я у тебя спросил, почему ты не приходила столько времени. За тобой следили? Мать или полиция?
– Я упала с крыши, – сухо ответила Луиза и, заметив удивление и беспокойство на лице Этьена, безжалостно, неожиданно для себя самой добавила: – чтобы избавиться от ребенка.
Этьен дрожащей рукой провел по волосам. Лицо его побледнело. Он вскочил и принялся ходить взад и вперед, явно ничего не понимая.
– Избавиться от ребенка? От… моего ребенка? Ты была беременна, Луиза? От меня?
Она зло выкрикнула:
– А ты как думал? Я что, по-твоему, переспала с десятком мужиков? Конечно, от тебя! Если бы я забеременела от Флипа, я бы что, стала избавляться от ребенка? Да он бы сразу женился на мне, благо, столько уже об этом мечтает!
Этьен остановился, отвернувшись от нее. Плечи его поникли. Наконец, обернувшись, он спросил:
– Зачем ты это сделала?
Луиза подскочила к нему:
– Зачем? А как, ты полагаешь, я должна была поступить? Ты ведь у нас все знаешь, подскажи! Оставить ребенка? Ходить с торчащим пузом, нагулянным неизвестно от кого? Откуда я знаю, где тебя будет черт носить? Ты ведь сам говорил, что виселица для тебя не пустой звук. Если бы ты даже на мне и женился, хотя сама мысль об этом вызывает у меня смех, как бы приняли мои родители такого зятя, как ты? Моя мать строго относится к девичьей чести, и вздумай я признаться, что беременна, она бы меня просто бы выгнала на улицу! А куда мне тогда идти? К Сене, чтобы утопиться, как сотни таких же дур, как я?
Луизу начала бить крупная дрожь, и она присела на охапку сена, видимо, служившую Этьену постелью, и зарылась руками в волосы.

Глава
(Эта глава, что любопытно, даже помечена датой – 3 ноября 1999 года; предполагаю, что эта глава была таки написана самой первой, поэтому в сроках написания я немного ошиблась – пятнадцать лет мне уже исполнилось)

С наступлением темноты улицы Парижа стали зловещими. Точно стаи крыс, на грязные мостовые вылезли сотни грязных нищих, воров, убийц. Гнусно хихикая, они пытались схватить Луизу за платье, привлечь к себе, но она, даже не чувствуя прикосновения их рук, вырывалась и продолжала идти дальше, сопровождаемая похотливым улюлюканьем. Не раз какие-то темные личности хватали ее, намереваясь затащить в переулок и поразвлечься, но, едва взглянув на безумные глаза девушки, отпускали ее и пугливо крестились.
А Луиза все продолжала брести, не глядя под ноги. Много раз она спотыкалась, пару раз даже упала в грязь, но даже боль в исцарапанных руках и разбитых ногах не могла заставить ее остановиться. Этьен мертв, мертв, и она дважды убила его, уничтожив их ребенка. Луиза вновь представляла себе любимого, его темные глаза вновь осуждающе смотрят на нее… и вот Этьен это уже не Этьен, это их нерожденный ребенок открывает свои незрячие глазки, и его взгляд пронзает Луизу насквозь…
Со слабым криком девушка упала. Как ни странно, но боль помогла ей прийти в себя. Луиза отвела дрожащей рукой прядь грязных волос и огляделась. Куда она попала? Здесь не было ни нищих, ни воров, да и домов почти не было, и оттого темнота казалась особенно мрачной и липкой. Свет нескольких слабых, еле заметных на небе звездочек не давал возможности что-нибудь разглядеть, и оттого Луиза лишь по журчанию воды среди камышей поняла, что находится на берегу Сены.
Безумие вновь охватило ее. Вода так журчала, как будто звала за собой, на мягкое илистое дно, где можно лечь, отдохнуть, заснуть навсегда, и Луиза подчинилась этому зову. Быстро, будто боясь, что ее кто-то остановит, девушка подошла к реке. Один шаг, другой… Холодная вода ласково лизнула израненные ноги, обвилась вокруг щиколоток, омыла колени… Луиза сделала еще шаг, подскользнулась, замахала руками, чтобы сохранить равновесие, и внезапно поняла, что не сможет утопиться, не сможет позволить, чтобы вода противно клокотала в горле, заливала нос, душила, волокла на дно…
Закрыв лицо руками, девушка зарыдала: ну почему она так слаба, что даже не может свести счеты с жизнью? Все еще рыдая, Луиза опустилась на колени, не чувствуя, как обжигающе холодная вода проникает под тонкую одежду, и опустила голову на жесткий, шероховатый стебель камыша, который прогнулся под ее тяжестью, но не сломался. Волосы сразу намокли, и Луиза, бессмысленно улыбаясь, принялась наблюдать, как вода играет с ними, то приподнимая, то опуская. Ну совсем как Этьен… когда-то…

– Эй, капитан, кажется, я что-то нашел, утопленницу, по-моему! – Из темноты вынырнул сначала круг яркого света, исходящего от фонаря, затем рука, этот фонарь держащая, и только затем – добродушное, по-деревенски грубоватое лицо полицейского, часто мигавшего от довольно резкой смены освещения.
– Послушай, друг, мы что ищем – банду Синеуха, ограбившую дом маркиза де Салле, или покойников для кладбища? – сердито отозвался Гонтран Марси, неохотно подходя к подчиненному.
За ним подошли еще несколько солдат, утомленных и обозленных долгой, но неудачной погоней.
– И правда, Жан, охота тебе возиться с покойниками, – поддержал Гонтрана один из них. – Лодочники завтра утром выловят.
Но Жан не унимался:
– Да вы поглядите, капитан, совсем молоденькая… Неужели мы, христиане, мимо пройдем? Ой, ой, вроде шевельнулась? Может, живая еще?
Гонтран почти вырвал у него фонарь.
– Дай, сам погляжу… – Он подошел поближе и грубо выругался, когда его сапог погрузился в грязь. – Перевернуть надо… О черт!
– Что там, капитан? – робко спросил один полицейский, совсем недавно поступивший на службу, но ответа не получил.
Солдаты подошли поближе. Свет фонаря в руке Гонтрана осветил молоденькую, очень хорошенькую блондиночку, неподвижно лежащую на жесткой камышовой подушке. Лицо ее было бледно, перепачкано грязью, глаза были полуоткрыты, но закатившихся зрачков не было видно, и оттого казалось, что девушка слепа.
– Помогите вытащить, – голос Гонтрана прозвучал глухо.
Жан неловко подхватил девушку на руки, не обращая внимания на то, что грязная вода, стекая с платья и волос девушки, мочит его одежду, вынес ее на берег и остановился в нерешительности.
– Что делать, капитан? Не на землю же ее класть…
Гонтран без слов стащил свой плащ и расстелил на берегу, и Жан бережно положил свою ношу и приник ухом к ее груди.
– Сердце бьется, – сообщил он. – Жива.
Как будто ожидая этих слов, полицейские обступили неподвижное тело девушки и принялись обсуждать, кто она такая и как сюда попала.
– Слушай, капитан, – обратился один из них к задумавшемуся Гонтрану, – а эта девчушка случайно не из банды Синеуха? Ведь этот бабник даже на дело таскает с собой курочек…
Гонтран покачал головой.
– Нет. Я ее знаю. Это Луиза, дочка кабатчика папаши Тескье.
Все сразу оживились.
– Тескье? Уж не папаши ли Армана, владельца «Верхового кабана»? Там вкусно кормят, только вино всегда разбавленное.
– Верно! А я ее помню! Она мне омлет приносила. Хорошенькая девчонка, но сейчас – не узнать.
– А с чего топиться пошла? Небось, попала в лапы к молодчикам Синеуха, да и решила с горя...
– Может, скажете, что нам с ней делать? – Тихий голос капитана заставил всех замолчать.
– То есть как это… что делать? – заикаясь, спросил самый молоденький солдат и смешался под сердитыми взглядами товарищей.
– Оставить ее здесь мы, ясное дело, не можем. Таскать ее с собой – тоже. И сами вернуть ее родителям не сможем – если вернемся в Шатле без хотя бы одного члена банды, с нас шкуру спустят, а я не для того приобрел должность капитана-префекта, чтобы ее потерять из-за того, что не вернем маркизу украденное золотишко. Думайте.
– Воды она, вроде, не нахлебалась, – сказал кто-то. – Может, оклемается и сама дойдет до дома?
Гонтран опустился на колени рядом с Луизой и несколько раз сильно ударил ее по щекам. Голова девушки бессильно мотнулась, но она сама даже не застонала.
– Если и очнется, то очень нескоро, а у нас времени нет.
Гонтран залез в карман своего потрепанного камзола и вытащил немного мелочи. Несколько минут он задумчиво разглядывал тускло блестевшие в свете фонаря монеты, затем ссыпал их обратно в карман и, потерев переносицу, устало сказал:
– Придумал. Жан, сбегай-ка, приведи сюда какого-нибудь крестьянина с телегой. Только выбери порядочную морду, но не слишком глупую.
Жан, гулко стуча сапогами по мостовой, убежал, а Гонтран, склонившись над Луизой, опять попытался привести ее в чувство, но ему это опять не удалось.
Наконец вернулся Жан, ведя за собой перепуганного возницу, изо всех сил уцепившегося за хилую лошаденку, везущую небольшую телегу с сеном, из которого выглядывал парень, очевидно, его сын. Судя по вытянувшимся лицам крестьян, они считали полицейских опаснее разбойников.
Гонтран поднялся и, небрежно отряхнув грязь с колен, подошел к старшему крестьянину.
– Слушай, друг, – сказал он ленивым, но угрожающим голосом, – видишь вот эту девчушку? Отвези-ка ее в трактир «Верховой кабан» – надеюсь, ты знаешь, где он находится? Вот и хорошо. И доставь ее в целости и сохранности, а то…
– А то, – небрежно сказал один солдат и сплюнул, – она очень напоминает мою маленькую сестренку. А ты знаешь, как бравые парни вроде меня расправляются с типами, обижающими их маленьких сестренок?
Крестьянин молча кивнул, поднял завернутую в плащ Луизу и положил в сено, опасливо поглядывая на полицейских. Но Гонтран уже перестал обращать на него внимание и сказал солдатам:
– Ну, пошли. Мне кажется, что Синеух вполне мог свернуть в переулок Благословенной Марты и спрятаться в тупичке.
…Тихий перестук колес телеги и отнюдь не слабое потряхивание на ухабах привели Луизу в чувство. Сначала она даже не поняла, где находится, но, с трудом приподняв голову, узнала свою улицу и вновь без сил откинулась на сено. «Даже умереть не сумела», – мелькнула в ее голове мысль, и на грязное, измученное личико девушки ручьями потекли слезы…

Глава

В тот вечер, вновь разрушивший и расколовший на кусочки жизнь Луизы, поначалу ничего не предвещало трагедии. Старуха, к великому счастью Луизы, ушла поболтать с соседками, и молодая женщина могла без помех заняться кройкой белья для малышки. При неверном свете одной свечи Луиза, склонившись над материей, наслаждалась теплом летнего вечера и воркованием Женевьевы, когда грубый стук в дверь прервал ее спокойствие.
Встревожившись, Луиза накинула на плечи шаль, подошла к двери и обеспокоенно спросила:
– Кто там?
Ей ответил напряженный голос Жана:
– Откройте, скорее откройте!
Отчаяние, прозвучавшее в голосе бывалого полицейского, поразило ее, и Луиза поспешила отодвинуть щеколду. Еще до того, как дверь полностью открылась, в нее протиснулся Жан, и выражение его лица, а также покрытый бурыми пятнами плащ, подтвердили наихудшие подозрения Луизы. Схватившись рукой за стену, она с трудом подавила странные судороги в горле и с трудом выговорила:
– Что случилось?
Жан не ответил и, отвернувшись, скомандовал пришедшим с ним солдатам:
– Заносите его, да поосторожнее, канальи! Пусть хоть умрет спокойно!
Несколько человек с трудом протиснулись в узкую дверь, бережно неся самодельные носилки, на которых лежал Гонтран. Лицо его было бледно, лишь на щеках горели лихорадочные красные пятна, глаза были полузакрыты, а левая рука бессильно свесилась с носилок и мерно покачивалась в такт шагам полицейских. Среди них было несколько знакомых Луизе, но сейчас они упрямо отводили глаза и вздрагивали, когда блуждающий взгляд молодой женщины останавливался на их лицах. Жан продолжал командовать:
– Положите его! Куда? Да хоть на пол! Да осторожнее, смотрите, осторожнее.
Посерев, Луиза наблюдала за этими манипуляциями. Из ее горла рвался крик, но внешне она оставалась совершенно спокойной, только на лбу выступили капельки пота. В ее груди бушевали разнообразные чувства: ужас, горе, потрясение, они выли и скреблись, как бешеные собаки, но их вопли доносились до Луизы через преграду какого-то равнодушия.
Полицейские, выполнив свою тягостную работу, оживившись, заторопились из дома, лишь Жан задержался, бросив прощальный взгляд на своего начальника. Внезапно раздавшийся плач малышки заставил вздрогнуть обоих, но и помог Луизе стряхнуть оцепенение. Она схватила Жана за рукав и слишком громко, будто пытаясь прогнать горе, сказала:
– Как это произошло?
Жану, видимо, было тяжело обсуждать эту тему, но он, взглянув на бледное лицо Луизы с болезненно блестящими глазами, вздохнул и согласился, для начала достав из кармана трубку и кисет и, после нескольких неудачных попыток высечь огонь, закурил. Почувствовав запах табака, так раздражавший ее прежде, внезапно ослабевшая Луиза опустилась на пол рядом с умирающим мужем. Жан продолжал стоять на пороге. Ни ему, ни ей даже не пришло в голову закрыть дверь. Наконец полицейский собрался с духом:
– Сами знаете, что банду Синеуха мы еще год назад схватили, – Луиза кивнула, – но он-то сам утек и до прошлого месяца не было о нем ни слуху ни духу, а сейчас вот опять объявился на ярмарке. И, как назло, ля Рейни решил, что опасности Синеух больше не представляет: мол, вряд ли он осмелится после прошлогодней трепки не то что новую банду собрать, но и нос в Париже высунуть… А высунул – две резни за две недели случились. Ясное дело, надо все силы на поимку бросать, все этого хитрого гада знают, а капитану только двадцать солдат выдали. Что делать – пошли. Засекли Синеуха – и в погоню, дураки: с ним всего человек семь было. Забежали в какой-то тупичок, а к Синеуху на подмогу еще дюжины две бандитов пришло – все из старой шайки, кого не переловили. Сначала решили в драку вступить, да выяснилось, что они не хуже нашего вооружены. Эх, встретил бы того, кто им пистолеты продал – своими бы руками задушил! – сказал Жан с такой ненавистью, что Луиза невольно поежилась. – Через полчаса поняли, что наше дело – труба. Мы у них четверых убили, а они солдат – семерых! Тут-то я понял, что отступать надо, кричу: «Отходим!», а сам пытаюсь до Синеуха добраться. Отступаем, понятно, с боем – их бьем, да и своих теряем. Квартал нищий, помощи ждать неоткуда – делать нечего, побежали. Мы с капитаном да с Пьером, царствие ему небесное, остались прикрывать. Капитан вроде бы Синеуха застрелил – ранил так точно, но тут эти мерзавцы Пьера закололи, а я крикнул капитану: «Бежим!», да и понесся, не оглядываясь. Вдруг вижу: капитан все медленнее да медленнее бежит, наконец, вовсе остановился и к стене привалился – тут-то я и понял, что пырнули его-таки мерзавцы. Что делать? Погоня на пятки наступает, никого из наших не видно… Капитан, видно, сам это понял, потому что поднял на меня глаза и еле выговорил: «Беги, Жан, а если останешься, так вместо одного покойника будут два». Ну, я уж вам скажу, что не из таких я людей, что товарищей в беде оставляют. Схватил его, потащил за собой. Уж не знаю, что и было, не подоспей к нам помощь, – капитан уже сознание потерял. Потащили раненых к доктору – их у нас много набралось. Ну, посмотрел он на капитана, рану перевязал, да так прямо и сказал, что не жилец он на этом свете. Ну и решил я его к дому отнести – чтобы помер спокойно. Да… – Жан замялся. – Ну, пошел я…
– Передай привет твоим дочкам, – пробормотала Луиза, не глядя на него.
– Да у меня ж только сын… – начал было Жан, но, бросив взгляд на лицо Луизы, понимающе кивнул и вышел из домика, притворив за собой дверь.
Луиза совершенно не обратила внимания на его уход. Она пристально глядела на измученное лицо Гонтрана. Итак, он умирает. Особых страданий Луиза не ощутила – все-таки она не любила Гонтрана, но боль все же медленными взмахами ножа резала ее сердце. Да, он был зачастую жесток и безразличен к ее чувствам, но все же являлся единственным человеком, кого она могла назвать своим близким другом и опорой. Гонтран… В редкие минуты, когда он приоткрывал перед ней свое сердце, такого доверия, как к нему, она никогда не испытывала и могла без утайки рассказать все, в чем постыдилась бы признаться и матери, – он все понимал…
Слабый стон Гонтрана привлек ее внимание. Луиза увидела, что он очнулся и блестящими от лихорадки глазами смотрит на нее. Из прокушенного языка в уголок рта стекала кровь, смешанная со слюной. Луиза наклонилась к мужу, чтобы вытереть его лицо, и заметила, что он так смотрит на нее, будто пытается что-то сказать одними глазами.
-– Ты что-то хотел сообщить мне? – произнесла Луиза неожиданно громким и уверенным голосом.
Гонтран с трудом кивнул, затем, тяжело приподняв руку, указал ею было на сундук, но через мгновение рука упала на пол, и Луиза с какой-то боязливой осторожностью положила ее обратно на носилки, затем подощла к сундуку и начала рыться в нем. Там были сплошь бумаги, и чтобы найти нужную, Луизе пришлось бы разбираться по меньшей мере час, а Гонтран мог умереть в любую минуту. Она остановилась и вновь обратилась к мужу:
– Какая бумага тебе нужна? Или, может, это несколько сшитых листов? Какого она цвета?
Гонтран еле сумел покачать головой, глаза его затуманились, было ясно, что он снова впадает в забытье. С видимым трудом ему удалось прогнать смертельную апатию и слабеющими пальцами прикоснуться к своей грубой куртке. Случись это в обычной обстановке, Луиза бы долго ломала голову над значением этого жеста, но сегодня ее чувства были напряжены до предела.
– Это мешочек?
Луиза не стала ждать подтверждения и вновь стала ворошить бумаги. Буквально через несколько секунд она вытащила подозрительно тяжелый мешочек и поднесла его поближе к мужу.
– Этот?
Но Гонтран уже снова провалился в беспамятство, и потрясенная Луиза машинально спрятала мешочек за корсаж.
Вот уж второй раз она смотрела в лицо смерти. Ей была ненавистна мысль о том, что придется наблюдать последние минуты жизни мужа, но и уйти Луиза не могла, будто что-то железной рукой удерживало ее на месте. С каким-то отвратительным ей самой любопытством она наблюдала за все более тяжелым и прерывистым дыханием Гонтрана, его заострившимся и бледневшим с каждой секундой лицом, за редкими и судорожными движениями. Началась агония. Луизе было противно до тошноты, но в то же время интересно, как в детстве, когда Жозеф с приятелем поймали лягушку и надували ее через тростинку.

Глава

Мишель даже не вбежал, а влетел в комнату и упал на колени перед неподвижно сидевшей на испанской кровати Черный Бархат. Жером, зашипев, двинулся было к молодому человеку, но короткий кивок Черный Бархат остановил его, и горбун вновь отошел в тень.
– Что вам нужно, граф? – голос Черный Бархат был мелодичен, но равнодушен, и всем своим видом она показывала, что его приход не вызвал у нее никаких чувств.
Мишель поднялся и без приглашения налил себе вина из серебряного графина; залпом выпив свой бокал, он повернулся к Черный Бархат и заговорил свистящим шепотом:
– Вы хотите свести меня с ума? Что ж, поздравляю, вы добились своего! Я больше не могу не думать о вас! Ради вас я готов отдать свой кошелек, жизнь или даже честь! Ради вас я готов убить человека, если бы это помогло добиться вашей благосклонности!
Черный Бархат погладила лежащее на кровати одеяло.
– Значит, убить человека? – сказала она с загадочной улыбкой.
Мишель посмотрел на нее с еще пока непонятным испугом, но вид ее белой нежной руки решил все.
– Если ты захочешь, я сделаю и это!
Черный Бархат странно засмеялась:
– Подумайте, граф, подумайте! Ведь у вас есть сын, да и жена… Не давайте опрометчивых обещаний, которых не сможете выполнить.
– Нет, стоит тебе захотеть… – Он сам не замечал, как перешел на «ты». – Приказывай – я исполню!
Смех куртизанки продолжал звучать, дразня и пугая Мишеля.
– Ловлю вас на слове, граф. Так, значит, вы сделаете все, что я захочу?
– Клянусь своим сыном! – холодея, отчаянно крикнул Мишель.
Смех Черный Бархат оборвался, она встала с кровати и тщательно разгладила складки на платье.
Та ладно! В 14-15 лет это просто отлично! Накал страстей, буря эмоций, отсюда все немного с прибабахом :)

Страшно, когда не в пятнадцать и на полном серьезе. Еще страшнее, когда несмотря на это, роман становится хитом сезона и по нему еще и фильмы снимают.
Но такого я реально не ожидала. :))) И переписывала прямо по ходу перечитывания, отмечала про себя: "Да, тут затянуто, там пафосно, но вроде понятно, что Луиза в шоке и до конца не осознает происходящее". И тут вдруг ее реакция на агонию мужа в стиле "Помедленнее, я записываю!" Я тут реально заржала в голос, как полковая лошадь. :))))

Но да, утешает хотя бы то, что это было действительно написано в пятнадцать, и судя по тому, что черновик оборвался на этом месте, что-то меня и тогда смутило. :)
Вот! Ключевое слово 15. В этом возрасте юношеский максимализм и буйство эмоций в самый раз. Я бы даже сказала, что было бы странно, если бы у тебя все вышло стройно и "по правилам" в то время :))))))
Я вот написанное в тридцать лет читала с таким же офигеванием (если не большим), а уж как ржала местами. А ты говоришь пятнадцать )) Причем у тебя еще и текст красочный, вкусный, стильный, богатый, а не был-была вместо всех глаголов русского языка, как мой первый "шедевр".
Банда Синеуха явно любила всяческие тупички))))
Все-таки прикольная штука - вот эта подростковая дерзость творческая, когда у самой нет никакого опыта жизненного, не рожала, не хоронила, но описать, каково это - да легко! - и в мыслях нет, что может получиться неправдоподобно.
Ага, я иногда даже скучаю немножко по этой позиции "Я знаю все!" и возможности пустить фантазию во все тяжкие. :) Она, конечно, плодит нереальную кучу перлов, но зато и нет страха практически ни перед чем, ибо достаточно прочесть одну книжку, чтобы убедить себя в том, что шаришь в теме, неважно, будет ли это история, любовь, фэнтези или космос. :)

Тем более, читала я одного популярного триллерщика, Дивера, так у него столько тупых/странных/нереалистичных ходов, что никаких особых знаний не требуется для того, чтобы им изумиться, а тем не менее - писатель пописывает, читатель почитывает, и все довольны. :)
Если б ты не сказала, что писала это в 15 лет, я бы ни за что не догадалась. И если бы книгу продавали - пошла и купила бы, прямо сейчас, прям хоть вот в таком, неотредактированном виде :) Потерю "Черного Бархата" я оплакиваю вместе с тобой с того самого дня, как ты о нем рассказала.

Особенно впечатлили монологи - Этьена на рынке и полицеского, принесшего Гонтрана умирать домой. Стилистика-то как выдержана!
Да я сама что-то перечитала это и почти загорелась идеей написать все это заново. :) Но боюсь, что если сейчас сяду за переделку, то в итоге не допишу запланированные фанфики и останусь на бобах. Но так жаль того уютно-неуютного мирка парижских закоулков!

И меня саму приятно удивило, что при общей косоватости диалогов речевая индивидуальность персонажа местами выдерживалась. Но у меня, насколько я помню, нередко случалось, что второстепенные персонажи внезапно получались более яркими и живо выписанными, а главные - прям как в теленовеллах - плосковато выходили.
Здорово! И очень затягивает) И я тоже плюсуюсь к абсолютно зрелому и мастерскому слогу, неожиданному для такого раннего возраста. Очень круто))
Я уж все пальцы с досады искусала из-за того, что, во-первых, эту историю не дописала, во-вторых - не сохранила. Все-таки парижские тайны - это святое. :)

А насчет слога - я же в те времена читала запойно, реально круглыми сутками, и старалась запоминать образы и обороты из "взрослой" речи. :) Ту же "Анжелику" я сейчас не рискую перечитывать даже не потому, что боюсь разочароваться, а потому что до сих пор на память вспоминаются, пусть и не дословно, целые куски.