Париж

(no subject)

Я почти девять лет сижу в ЖЖ?! Когда успела-то? Кажется, совсем недавно создавала, без особой охоты, и еще сомневалась, смогу ли написать хоть несколько постов. :))) (А потом с тем же настроением создавала аккаунт в дайри, а в итоге прочно там поселилась. Мораль? Не зарекайся!)



назад в детство

OUaT: 6х15

По-моему, звук чмоканья, с которой высасывали из пальца эту серию, доносился до меня через океан. *с завистью* А ведь кому-то еще и платят за такую работу!

Сначала я хотела написать, что плейлист для кэпсвона в эпизоде - песни Стаса Михайлова, но потом решила, что это все же слишком зрелые, рассчитанные на взрослую аудиторию музыкальные произведения, сюда нужно что-нибудь для детишек лет тринадцати, со смыслом: "Миня бросил мальчик, моя жизнь рухнула, я не узнаю счастья" и "Меня увезли от моей девочки к бабушке на каникулы, моя жизнь рухнула, я умру девственником".

Реально, мне кажется, даже Генри с Вайолет с такими стррррроданиями свою первую любовь не переживали, как типа взрослая женщина с трехсотлетним мужчиной.

[Любофь нищасная и прикрасная]Вот бы Эмме попереживать из-за того, что они с Крюком совсем друг друга не знают, у них плохо со взаимным доверием (если уж ее не колеблет его веселое прошлое убийцы безоружных крестьян), но нет: ТЫ БРОСИЛ МЕНЯ, КОГДА ТЫ УШЕЛ, Я ОСТАЛАСЬ ОДНА!!!1111 И вообще: ТЫ МЕНЯ НЕ ПОНЯЛ, Я ЖЕ ПОШУТИЛА! И это Эмма "Железные яйца" Свон, которая всех своих мужиков (минус одного) пережила?

Крюк переигрывал безбожно - по-моему, мода вращать подведенными глазами вышла еще во времена немого кино. И вообще, чувак, если у тебя одного спермотоксикоз (ах, простите, желание предупредить Эмму насчет Гидеона, а то вдруг она уже забыла чувака, который вроде как почти ее прикончил?), почему должны страдать все остальные? "Наутилус" затонул, его команда осталась тусоваться на необитаемом острове, один только кракен чудом ушел живым...

(Да, кстати, в копилку миллиона способов перемещаться между мирами, о которых не знал Румпельштильцхен: теперь еще и кровь кракена годится для этой цели.)

Ну и кто бы сомневался, что Дэвиду будет покласть свой символ мужественности на правду о папином убийце. К чему были глюки, истерики, тень отца Гамлета, готовность жЫстоко покарать убийцу? "Ой, так это Крюк убил? А че он сам мне не сказал? И что, он не придет? Мы же собирались пивка попить!" :nope:

Ариэль превратили в какую-то бродяжку-клептоманку, которая тырит все, что плохо лежит, а что не может спереть - выпрашивает. Прынцесса, блин! :-( Зато химичит с ней Крюк по-прежнему больше, чем с Эммой, - может, именно за счет того, что ему не надо мучительно изображать из себя великую любоффку, с истериками и топаньем ногами.

И вообще, о великих любоффках: смотришь на Жасмин и Аладдина - и видишь жесткую френдзону с одной стороны, утомительную назойливость - с другой, а вовсе не тщательно скрываемую трулавку. Химии - ноль, искренней заинтересованности принцессы в воре - ноль, даже целовать его трулавкиссом, кажется, Жасмин решила исключительно потому, что без этого не получилось бы снять проклятие с Аграбы.

Аграба - вообще один большой фейспалм, то, что у них там все сильно не в порядке, стало понятным со сцены, когда Жасмин облила холодным презрением стражника, задержавшего воровку, и принялась облизывать эту самую воровку, потому как Аграба любит гостей, которые обворовывают честных торговцев. :rolleyes: Джафар - картона кусок, без индивидуальности, без мотивации, без предыстории. Чего он взъелся на Аграбу, если Вондерленд ныне никанон, - ХЗ. Как он избавился от власти лампы? - вопросы зрителей сценаристов не волнуют. Нафига задействовать хороших актеров в ролях, с которыми справился бы любой статист? - это же Ванс.

Гаденька зато явно унаследовал деловую жилку от папеньки. Суток не прошло, как он уже организовал в Сторибруке новый бар, договорился с поставщиками, научился смешивать коктейли, - чьорт, да зачем ему становится героем, он и так в жизни не пропадет! :cool:

Но вот честно: если предполагалось, что девичник в баре - это смИшно и позитивно, то вышло не очень. Нажравшаяся Снежка даже не попыталась поговорить по душам со страдающей дочерью-подростком, а радостно ушла в загул с незнакомыми викингами. Регина типа пыталась подкатить с наводящими вопросами между дегустацией коктейлей - а в итоге все равно оказалось, что даже незнакомому бармену Эмма поплачется с большей охотой.

И еще один внезапный, падающий с восьмидесятого уровня днища в кусты, рояль - оказывается, еще и слезы Спасительницы обладают волшебными свойствами! Да еще какими: блокируют связь по ракушечному телефону и закрывают порталы, по которым стремятся вернуться в Сторибрук влюбленные пираты!

Вообще, это новый уровень шизанутости со стороны Гидеона: сначала пытаться убить Эмму, потом - шантаживать, чтобы в конце сделать серьезные щщи и банально попросить ртом о помощи. С другой стороны, учитывая, какие козьи морды строит Эмма на просьбы о помощи (а как же наша Спасительница, озабоченная причинением ХЭ всем и каждому?), может, к ней и логичней сейчас приходить не только с добрым словом, но и с чем-нибудь посерьезнее...

Так что самым умным человеком в серии был Генри. Наушники, смартфончик, интернет - и больше его в жизни ничто не волнует. Главное, вовремя говорить: "Да, мам" - и зависай в Сети целые сутки (!!!), поскольку мамо страдает, мамо не до ухода ребенка в виртуальный мир. :nini:

ЗЫ. А Белль с Румпелем, похоже, так и рыдают в обнимку в лавке уже две недели или кличут Гаденьку в лесу печальными журавлиными голосами. :facepalm3:
(праздничное) once upon a time...

(no subject)

Приносящее радость творчество - это Елисейские поля, вход в которые охраняет трехглавый зверь Обоснуй. :-/ Слишком близко подойдешь - готовься распрощаться с какой-нибудь важной частью своего замысла. Или же он просто обосрет все сразу.
ехидна

OUaT, 6х14

Что-то в этот раз у меня нет ни желания, ни возможности катать простыню - все душевные силы ушли на то, чтобы проглядеть эпизод по диагонали и не заснуть от захватывающего зрелища.:nope:

По-моему, настоящее название этой серии - "Множим сущности. Бритву Оккама не предлагать", и вообще, это какой-то особо изощренный троллинг над АутлоКвин. С какой такой стати Злая Вагина Регина - это отдельная личность и заслуживает собственного хэппи-энда с Робином "Ванька_из_гроба_встань-ка" Гудом, а вот бедный Роланд не заслуживает возвращения любящего папы? Почему у нас опять редемпшен - это полюбить ту свою часть, которая мучила и убивала направо и налево, обнять ее и дать мужика и печенек? Почему никто не подсунул Адаму и Эдичке на почитать "Волшебника Земноморья"?

Одно радует: если ИвилКвин и Робин не-Гуд решили обрести ХЭ в (не?)реальном мире желания, хорошо, если они пивко в таверне успеют допить, прежде чем параллельный Румпель явится свежевать их заживо. :eyebrow: Да и прынц Генри, я надеюсь, все еще жаждет поквитаться с убийцей своих бабушки и дедушки, а не кинуться ей на шею с воплем: "Маменька моя родная (уже третья по счету)!"

Ну а сторибрукская Регина может завести десяток котов и фикус.

С капитансвоном все опять без огонька. Естественно, Эмме покласть на то, что Крюк убил ее деда, но ее ужасно волнует сам факт, что у Крюка есть Тайны. :-( Естественно, Снежке тоже покласть на то, что Крюк убил отца Дэвида, потому как она-то сама первая фанатка Злой Королевы. (И, я бы сказала, Крюк сам офигел от того, что будущей теще настолько покласть на его маньячное прошлое, и она так щаслива, так щаслива, что Эмме достался именно такой добрый молодец!) Естественно, Дэвид, как только очнется от проклятья, тоже положит на смерть отца и первым заключит Крюка в жаркие объятия. Где драма, спросите вы? А драма в том, что гнусный Гаденька встал на пути прекрасного копетана, спешившего к своей возлюбленной, и отправил его на "Наутилусе" в глубокое синее море!

Найдут ли влюбленные дорогу друг к другу? Помогут ли им воссоединиться очередные нафиг никому не сдавшиеся проходные персонажи? Ждите следующей серии, изнывая от нетерпения! :nini:
мелочи

"Красавица и чудовище" (2017)

Все-таки лучшая экранизация диснеевского мультфильма - это Skin Deep. :shuffle: Серьезно: лучше бы сняли историю просто по мотивам, так сказать, легонько касаясь пальцами ностальгических струн, чем при помощи молотка и напильника принялись обрабатывать то, что в обработке не нуждалось. Если оригинал хорош, зачем нужна уступающая ему во всем копия?

[Ну, так]Во-первых, если мультфильм смотрелся на одном дыхании, в нем не было ничего лишнего, то фильм периодически распадался на ворох музыкальных номеров и маловразумительных флэшбечных вставок. В мультфильме была феерия - здесь же мне сильно бросалась в глаза застывшая, полная неловкости улыбка Белль, когда она пыталась проникнуться исполнением "Ты наш гость" и была чужой на празднике спецэффектов. Менее напряженными показались битва с волками, визит Белль в Западное крыло, поход горожан с факелами через лес и само сражение за замок. Разве только битва на снежках получилась более брутальной: Белль точно не заработала перелом носа и сотрясение мозга, получив комом снега в лицо? :alles:

Жаль, что отказались от сцены спасения Мориса и Белль из подвала (не дали Чипу побыть героем!) и явления демонического дядьки из дома умалишенных.

Зачем нужны были мертвые мамки (ТМ), визиты в Париж, невнятная фея-бродяжка, гламурноублюдочное прошлое Принца? И так ведь понятно, что на Белль повлияло то, что она выросла без матери и заботится о чудаковатом непрактичном отце; жЫстокий папаща Принца никак не проявляет себя в истории; мотивы Феи, проклявшей целый замок и разлучившей семьи, все такие мутные (и вообще - она точно добрая волшебница?); а Принц, упивавшийся своей властью над дамским курятником, выглядит копией Гастона, что как бы... у нас ведь история не о раскаявшемся ловеласе, встретившем духовно богатую деву? С другой стороны, тогда понятней, почему Чудовище выглядит как козел, а не как быколев.

Во-вторых, все сказочные условности, которые в мультфильме принимаешь как должное, в фильме начинают бросаться в глаза. Если в детской сказочке герой и героиня влюбляются на всю жизнь, просто спев вместе, то в фильме лично мне было этого недостаточно. Понятен восторг Белль, наконец-то встретившей человека, с которым можно всласть наговориться о литературе, но как все-таки она от мечтаний о дальних странах и приключениях, от подоткнутой юбки с панталонами наружу, переходит к золотым платьям и вальсам, к готовности не пожалеть, а полюбить Чудовище и осесть с ним в скучном замке рядом со скучным городком? :) (И, кстати, продолжит ли Принц облагать население непомерными налогами, чтобы поддерживать соответствующий волшебный образ жизни? :cool: )

В-третьих, как ни смешно, по сравнению с мультфильмом характеры и отношения показались мне сильно упрощенными. Я так ждала смачных перебранок Люмьера и Когсворта, а их дружба-вражда практически не нашла отражения в фильме. Совсем не дали раскрыться Чипу. Гастон хоть и обзавелся более выраженными злодейскими наклонностями, но стал менее страшен - ведь в мультфильме это принципиально важный момент, что Гастона действительно обожают в городке, он душка и идеал для всех. А тут горожане все-таки способны поверить, что Гастон способен на убийство Мориса, так что его слово недостаточно весомо без поддержки Лефу. Да и сам Лефу с самого начала понимает, что король-то голый, признает моральное превосходство Белль над Гастоном (фраза про достоинство) и подкупает горожан, чтобы они пели дифирамбы Гастону.

Ну и Белль. В фильме слишком явно сделали ставку на то, что она вся такая девчонка-сорванец с задранной юбкой, лихая и прогрессивная. В мультфильме было как-то тоньше: Белль на первый взгляд казалась оторванной от жизни нежной мечтательницей, так что можно было поверить, чего вдруг ее возжелал Гастон (ага, нежная - значит, слабая и покорная), и ее сила характера, здравый смысл, смелость проявлялись постепенно, тут же мечтательности нет ни на грош. Нет, Белль получилась миленькая и живая, но при этом ее стычкам с Чудовищем не хватало, на мой взгляд, задора: какое классное было переругивание во время лечения волчьих укусов, а в фильме эта сцена вышла проходной, да еще переходящей в жалостный флэшбек. Где столкновение двух сильных характеров, а? :) Почему Чудовище все время тихо страдает, неубедительно гневается, а у Белль больше интереса и сочувствия вызывают обитатели замка (что, конечно, несет в себе гуманистический посыл, но не работает на романтическую линию).

Нет, я не пожалела, что сходила на фильм, но едва ли его захочется пересматривать, в отличие от мультфильма.
релакс

Все побежали, и я побежал

UPD от 22.03.
Покамест своего романа я кончил первую главу. :))) ХЗ, что из такого может выйти, если пишу-то я хорошо, если по фразе в день, и получается даже не нехронологическое повествование, а временами просто поток сознания, но первая глава - это где-то даже солидно, это, можно сказать, первая точка, а не огрызок какой-нибудь. 8)))

В общем, зачем я все это сейчас пишу, а? 8) Но покамест своего романа я кончил первую главу... часть первой главы... Задолбаться можно с этим нехронологическим повествованием, а сколько еще не влезло... Но самое ужасное - что все уже было, аааааа!!!! Мне-то, главное, представилась сцена, где героиня, стоя на кладбище среди прочих скорбящих зонтов (ведь, разумеется, идет дождь, смывая следы многочисленных преступлений), получает Очень Важный Телефонный Звонок... и тут я вспоминаю, что эти, мать их, Очень Важные Телефонные Звонки - всюду! атакуют! нельзя прийти на похороны и не получить сюжетный пинок именно там! "И такая дребедень - целый день".

[Начало, типа, положено]– В сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились, – пробормотала Патриция Морган, спускаясь по самолетному трапу. Ноги ощущались слабо, но все же шли: помогало бодрящее ощущение ледяной воды, стекающей за шиворот.
Дождь лил серой грохочущей стеной, летное поле покрылось пенной водяной пленкой, но после мучительной болтанки, когда один сосед делился воспоминаниями, как разбирал обломки разбившегося лайнера в Атланте, а другой – выкрикивал, что вручает душу господу все время, что не блевал в пакет, просто очутиться на твердой надежной земле было блаженством.
Багаж Патриции составляли одна дорожная сумка да маленький портфель с ноутбуком, поэтому она счастливо избежала толчеи у транспортера с вещами и, как могла, привела себя в порядок до того, как туалет заполнился другими страдалицами. Она даже макияж освежила, прекрасно отдавая себе отчет в том, что всего лишь тянет время, как девчонка, чтобы отсрочить момент возвращения в Кларквилль.
Похороны Марты Стэплтон. До сих пор не верилось, что это произойдет на самом деле.
Патриция без труда могла представить ее, как на фотографии: преуспевающая провинциальная леди, пожилая, но крепкая и круглая, словно яблочко позднего сорта; безупречно уложенные короткие светлые волосы, очки в тонкой металлической оправе, скромный макияж, хорошие вставные зубы. По зубной карте ее и смогли опознать.
Патриция вздохнула, пригладила влажные, закрутившиеся колечками, волосы и вернулась в зал ожидания. Она отчаянно жалела, что приняла предложение Барбары и не арендовала машину… и, разумеется, Бабс не смогла ее встретить! Патриция догадывалась, что за этим стояло, но не особо хотела размышлять, что было тому причиной – кларквилльский вариант деликатности или, напротив, желание вывести их с Джеком на ринг до того, как она вернется в город.
В любом случае, это было нелегко.
Патриция даже не представляла, насколько нелегко, пока не увидела знакомую фигуру в блестящей от дождя кожаной куртке. Еле разминувшись в стеклянных дверях с нагруженным чемоданами семейством, он остановился, неуверенно огляделся, и Пат через силу заставила себя пойти ему навстречу.
В первый момент ей показалось, что Джек ничуть не постарел, и только потом, приглядевшись, заметила углубившиеся складки на лице и новые морщинки вокруг глаз. Но пахло от него все тем же одеколоном и табаком, и за расстегнутым воротом рубашки виднелась «счастливая» цепочка, и внутри Пат вдруг поднялась обжигающе горячая волна беспомощности, растерянности и чувства вины.
В итоге, не зная, куда девать глаза, она продолжала неловко разглядывать Джека, он тоже искоса осматривал ее с ног до головы, тоже, должно быть, отмечая изменения в ее облике, и ни один не решался заговорить первым, а когда наконец Патриция отважилась открыть рот, то поняла, что не знает даже, как теперь обращаться к нему. Не будет ли обращение по имени слишком фамильярным, а официальное – высокомерным?
Отчаявшись придумать что-то идеально дипломатичное, Пат спросила первое, что пришло в голову:
– Детектив Беньян или уже шеф Беньян?
– Детектив, – качнул головой Джек и протянул руку в мокрой холодной перчатке, но, едва коснувшись теплых пальцев Патриции, чертыхнулся, отдернул, кое-как стащил перчатку, и только после этого они обменялись рукопожатием.
Атмосфера несколько разрядилась.
– Прошу прощения, что задержался. На дорогах черт знает что творится – погода не балует в последнее время.
– Поэтому Марту так поздно нашли? – вполголоса спросила Патриция. – На тропе Пилигрима обычно так много людей…
– Мы с августа киснем под дождями, ни одного светлого дня за осень. Неподходящая погода для прогулок по лесу.
– И ее никто не хватился?
Взгляд Джека мгновенно стал недоверчивым.
– Ты что же, не знаешь?.. Марту несколько лет в Кларквилле не видели.
Патриция поискала ответ, который не выглядел бы попыткой неуклюже оправдаться. Такого не нашлось.
– Мы только по телефону разговаривали несколько раз. Она ничего о себе не рассказывала. Все только о Томе.
– И теперь ты спрашиваешь, хватился ли ее кто-нибудь.
Разговор снова иссяк. «Надо ехать», – словно пытаясь обогнать наступление неловкой паузы, бросил Джек и первый вышел на улицу.
Полдень наступил только по часам: снаружи стало еще сумрачней, небо черной клубящейся пеленой затягивали тучи, в которых что-то зловеще ворчало, сверкало и исторгало на землю бесконечные потоки воды. Патриция заставила себя не оглядываться на уютную стеклянную раковину аэропорта.
По крайней мере, машина у Джека была новая – кучей ненужных воспоминаний меньше. Пат с облегчением забралась в салон и, полуприкрыв глаза, стала наблюдать за бьющим в стекло дождем, подсвеченным фарами впередиидущих автомобилей. «Дворники» едва справлялись со своим делом, и было несколько неприятных моментов на залитых водой ямах, но чем дальше они удалялись от Портленда, тем тише становился дождь, и машина наконец пошла ровно. Джек рассеянно переключал каналы радио, и на каждой волне пели о потерянной любви, разбитых сердцах и ненужных возвращениях.
– Не помешаю? – спросил Джек, и Патриция увидела, что он держит сигарету.
– Может быть, лучше я сяду за руль, чтобы ты мог спокойно покурить, а я – не бояться, что это помешает тебе?
Ей-богу, она не хотела вести себя, как сварливая бывшая жена, но стоило представить, как Джек будет, как обычно, одновременно курить, возиться с радио и поглядывать на дорогу, а потом у него зазвонит мобильник… Однако изменения определенно произошли – Джек промолчал и, смяв сигарету, выбросил в окно.
Патриция выпрямилась и пригляделась к пролетающему мимо пейзажу, пытаясь определить, начались ли уже знакомые места, но по обе стороны дороги тянулся только однообразный темный лес. И машин стало намного меньше: редко-редко они обгоняли пикапчик местного жителя, да по встречной полосе несколько раз пронеслись лесовозы.
– Шефом все еще Зет-Зет? – Патриция рискнула нарушить молчание.
– Нет, Барридж. Зет-Зет умер три года назад. Инсульт. Жир его задушил, как говорит ма.
– Барридж? Трудно представить его шефом.
– Ничего, справляется.
Лучше не становилось. Каждое слово тащило за собой воспоминания, казалось камнем, переверни который – и хлынут наружу клопы, уховертки и прочие твари, укрывавшиеся в темной сырости. Глупо было и пытаться вести легкий разговор, но что еще Патриция могла сделать – попросить прощения?
Может быть, это была не самая плохая мысль.
– Джек, я вернулась только на похороны Марты. И я хотела арендовать машину. Приехать и уехать. Я ни за что не хотела бы… – Патриция никак не могла подобрать нужные слова, – действовать тебе на нервы. Черт знает, почему получается именно так.
– Потому что ты до сих пор не можешь определиться, Джек я или детектив Беньян, и хочешь усидеть на двух стульях, – это был не вопрос. Но тут же Джек еле слышно вздохнул, и складки на лице проступили еще резче. – И то же самое делаю я. Поэтому давай просто не будем об этом, а?
Разумеется, тут же Патриции захотелось спорить дальше, но должна же и она была показать, что чему-то научилась за эти годы? Поймав себя на том, что потирает левый безымянный палец, она спросила резче, чем собиралась:
– Марта покончила с собой?
– Следствие все еще идет.
– Но ты-то сам что думаешь?
Из-под такого камня мог вылезти только песчаный червь с Дюны и сожрать их обоих вместе с машиной.
– В смысле, ты хочешь знать, какую версию я пытаюсь протолкнуть как единственно верную? – в голосе Джека вновь послышались злые нотки.
– Кажется, это ты только что предлагал не возвращаться к прошлому? – Пат хотела произнести это как можно холоднее, но не вышло. – Слушай, я не прошу тебя делиться служебной информацией, но все-таки Марта была моей крестной. Да, мы почти не общались, и в этом есть моя вина, но что мне теперь, сделать вид, что Марта в воздухе растворилась, и остался от нее один гроб? Могу я хотя бы узнать, как она умерла?
После короткой паузы Джек негромко хмыкнул и слегка приподнял над рулем ладони, словно признавая свое поражение.
– Ей было хреново. Я сам ее не видел… а, даже и не скажу сейчас, сколько лет. Она тут не могла находиться. Разумеется, никто ей в кофе не плевал и в спину не улюлюкал, но когда жалеют – это не легче. Ни дома, ни семьи не осталось. Только борьба – запросы, апелляции, звонки бесконечные… Никакого смысла, даже до смерти Тома. Она всем надоела, проще говоря, – Джек кинул на Патрицию быстрый угрюмый взгляд. – И покончить с собой на том же самом месте, чтобы заставить людей вспомнить, вполне себе шаг, если больше ничего нельзя сделать.
Пат медленно кивнула. Неприятная правда – с Мартой не хотелось общаться. Ее непривычная суетливость, звенящий голос, нескончаемые разговоры об одном и том же, – это напрягало самым малодушным образом. Марта стала никому не нужна. Может быть, просто неудобна. И услышала эту мысленную просьбу людей, с которыми когда-то дружила, которым помогала – исчезнуть навсегда.
Мягко качнувшись, машина остановилась на обочине – так неожиданно для Патриции, что она даже испугалась.
– Ты же хотела убедиться, что Марта не растворилась в воздухе, – от взгляда Джека явно не укрылось ее замешательство. – Можем пройти тропой Пилигрима.
Дождь прекратился, но сочащийся влагой лес выглядел на редкость непривлекательно. Патриции совсем не хотелось покидать теплый салон машины, но если бы они просто поехали в Кларквилль, она осталась бы наедине со своими мыслями, принялась бы жалеть Джека, Марту, себя, а уж это явно было лишним.
Патриция была одета вполне подходяще для прогулки по лесу: теплая куртка с капюшоном, джинсы, кроссовки, но как только ее обувь погрузилась в чавкающую, как болотная жижа, грязь, а с веток посыпались холодные капли, она пожалела, что не захватила с собой рыбацкие сапоги. Удивительно, что кого-то вообще понесло на тропу Пилигрима в такую погоду, и останки Марты не пролежали тут до мая.
Шесть лет назад, когда Пат в последний раз беззаботно входила в этот лес, стояла роскошная солнечная осень – сплошь золото и багрянец, как на открытке. Листья под ногами не коварно скользили, а только источали пряный дух, а в меру пропитанная влагой почва пружинила, как отличное беговое покрытие. Ради этого они с Джулией и приходили сюда на пробежку: утренний холодок, великолепный пейзаж, ровная широкая тропа, музыка в наушниках. Две молодых женщины, которым совершенно не приходило в голову, что они могут подвергать себя опасности в лесу, ведь в сезон тропа Пилигрима редко пустовала и ранним утром – не только туристы, но в хорошую погоду даже пожилые собачники доходили сюда из Кларквилля со своими питомцами.
Нелюбимый участок у Пат и Джулии был только один – подвесной мост над Буковым ручьем. Буковый ручей – на самом деле, юркая лесная речушка – вился по дну неглубокого каньона, над которым раскачивался живописный, но обветшалый мост, и переходить его приходилось или очень медленно и осторожно, или перебегать что есть духу, чтобы как можно быстрее оставить его позади.
Джулия была сторонницей первого варианта, Пат – второго, поэтому и в тот раз она ожидала подругу на другой стороне, пока та, хватаясь за перила, переходила мост. Как обычно, на середине пути Джулия не удержалась и посмотрела вниз – она всегда говорила, что это последствия знакомства со знаменитой фразой Ницше.
Музыка громко играла в наушниках, поэтому Пат только увидела, как губы Джулии вдруг сложились в большую «О», и она замерла на месте, вцепившись в перила мертвой хваткой. Ничего не понимая, Пат выдернула проводок из уха, и в наступившей тишине Джулия посмотрела на нее совершенно безумными глазами и сказала: «Там человек!»
Пат выглянула с края обрыва. Буковый ручей безмятежно струился внизу, а рядом, на камнях, лежало неподвижное человеческое тело. В первый момент Патриция не поняла, женщина это или мальчик-подросток. Тело лежало на боку, лицом вниз, и видно было только разметавшиеся темные волосы, неловко подвернутую руку и белые босые ноги с грязными ступнями.
…Трудно было избавиться от воспоминаний, оказавшись на том же месте. Правда, после тех событий старый мост разобрали и поставили новый, крытый, и подростки немедленно измалевали его устрашающими граффити. «Сюда приходят умирать», – прочитала Патриция надпись, обвивающую почему-то зеленый череп, в зубах которого бессильно обвисло человеческое тело.
– Где нашли Марту?
– Можно сказать, у нас под ногами, – Джек встал рядом, тяжелым взглядом уставился на валуны, с которых когда-то подняли тело Хейли Степлтон. – Под мостом.
Патриция обвела взглядом заросшие кустарником берега, пытаясь сообразить, откуда могла упасть Марта… или же она бросилась с моста? Пришла ли она в лес пешком, где оставила машину? Пат хотелось задать Джеку и эти вопросы, но они были бы уже откровенным вмешательством в чужое расследование. Кроме того, на холодном ветру ее слегка знобило, а может быть, это был и суеверный страх. Было ли дело в непогоде или само место обзавелось тягостной атмосферой, но находиться тут было тяжело. Вновь стал накрапывать дождь, мост раздражающе поскрипывал, и в какой-то момент у Патриции закружилась голова при одной мысли о помутневших, поднявшихся водах Букового ручья, о мягком человеческом теле, летящем в них с высоты.
Шесть лет назад они с Джулией и вовсе прижались друг к другу, точно перепуганные птенцы, и Патриция даже не думала о том, насколько непрофессионально это будет выглядеть. Не то что бы она до того не сталкивалась с трупами, но виденные ею во время патрульной службы в Портленде, даже убитая в семейной ссоре женщина, и рядом не стояли со знакомой девочкой, которая только вчера пожелала Патриции доброго вечера. Теперь Хейли – ее тело – свалили на холодную землю, и она лежала среди веревок, на которых ее поднимали, словно восковая кукла, необычайно маленькая, худенькая и строгая, а Джек и Барридж ходили рядом с ней, наклонялись, трогали, переговаривались, а их голоса звучали как-то уж слишком громко, их хотелось одернуть, словно они разговаривали в комнате больного ребенка.
– О господи, девочка, девочка, бедная девочка, – как заведенная, твердила Джулия с сквозь прижатые ко рту ладони, и потом вдруг выдохнула в новом приступе паники: – А ведь кто-то должен будет сказать Кэрол и Марте. Как это сделают?
Тогда они и не догадывались, что в действительности все может получиться еще хуже, чем казалось на тот момент.

К машине они вернулись, не обменявшись ни словом, но Патриция поймала себя на странной мысли, что молчание стало менее тягостным. Или, пожалуй, осмысленно-тягостным: удрученность от посещения места смерти, а не кислое недовольство друг другом, с неизбежным желанием что-то припомнить. Наверное, это было все-таки ненормальным – испытывать радость по такому поводу, но теперь Патриция охотно нырнула в машину, вытянула промокшие ноги, дожидаясь, пока заработает печка, и впервые подумала о Кларквилле почти с предвкушением: любой пункт назначения хорош, если это означает убраться подальше от тропы Пилигрима.
Дождь вновь зарядил, застучал по крыше, покрыл стекла дрожащей пленкой, и Патриции приходилось скорее угадывать, чем разглядывать проносившиеся мимо места. Кафе «Перекресток» – размытая неоновая вывеска и яркая вспышка красных пластиковых стульев, не убиравшихся даже на зиму. Трейлерный парк – мелькание белых и серебристо-серых крыш, похожих на спины понурившихся кляч. Темно-зеленый щит «Добро пожаловать в Кларквилль!», и сам Кларквилль, как всегда, возникающий словно из ниоткуда, – всего один поворот, и окруженное лесом шоссе становится городской улицей, с домами по правую руку и простором Серебряного озера – по левую. В хорошую погоду, когда на линии горизонта, за серебристой водой, особенно четко выделялись горные силуэты, опушенные лесом, от этого контраста захватывало дух, сейчас же вода и небо сливались в свинцово-серую массу, но все равно Пат почувствовала, как стало легче дышать.
– Подбросить тебя до гостиницы или заглянешь в участок? – спросил Джек. – Ребята будут рады тебя повидать.
Ощущение легкости было настолько пьянящим, что Патриция даже не стала раздумывать и сомневаться.
– Да, повидаться было бы неплохо.
– Подожду тебя в машине, – вновь возникла пауза, и немного погодя Джек пояснил с кривой усмешкой: – У меня вроде как выходной, но если я попадусь на глаза Барриджу, он мне точно работу найдет.
– Тяжелый день?
– Тяжелое все. Аварии, считай, каждый день. Я уж думаю, народ решил, что настолько плохая погода им просто мерещится, и на скорости пытается вырваться из кошмара.
Патриция всегда любила особнячок в георгианском стиле, где размещалось кларкилльское отделение полиции: у него был настолько старомодный и добродушный вид, что на входе невольно думалось о чаепитиях, балах и платьях из тафты, а не о решетках, жестких стульях, казенном запахе и барахлящем кофейном автомате. И атмосфера внутри была совершенно неполицейская, особенно девять лет назад, когда Джек впервые привел сюда Патрицию – представить как будущего сотрудника и свою жену.
Пат помнила, как поднялся им навстречу из-за стола Зет-Зет – шериф Захария Забрински, с галстуком в черно-желто-красную полосочку на колыщущемся животе, и крикнул через весь зал: «Эй, Джек, признавайся, где ты подцепил такой сладкий кексик?» Тогда Патриция только мысленно закатила глаза – ах, это уютненькое шовинистическое царство! – и понадеялась, что шериф не потреплет ее за щечку и не предложит называть его «папочкой». И вот Зет-Зета, с его чудовищными галстуками и манерами прямиком из пятидесятых годов, уже нет на этом свете, а кларквилльской полицией заправляет Барридж.
Похоже, это пошло участку на пользу: Патриция успела заметить свежий ремонт, современные компьютеры, стеклянные перегородки между столами, о чем при шерифе Забрински и думать не приходилось, прежде чем руки Барбары Вальдес стальными обручами сдавили ей ребра. В своих объятиях Бабс могла задушить удава; Патриции едва удалось сдержать жалобный писк.
Кроме Барбары в участке были только Барридж, Маккрейн и какой-то новичок, которого Бабс представила как Чарли. Маккрейн, к счастью, обниматься не полез, но даже улыбаясь, кивая, пожимая руку и отвечая на дежурные вопросы про жизнь, Патриция вдруг ощутила, как к горлу подступает сентиментальный комок. Дурацкое ощущение, но все же этих людей она три года называла и считала не просто коллегами, а товарищами. В том числе и Барриджа.
– Шеф? – слегка замявшись, Патриция протянула ему руку.
– Агент? – ответил Барридж ей в тон.
Почему-то Пат всегда казалось, что на костистом темном лице Маршалла Барриджа улыбка должна быть редкой гостьей – уж очень сурово он выглядел из-за жестко очерченных скул, гладкого голого черепа и очков в тонкой оправе. Тем не менее, Барридж был улыбчив, но не так, как Зет-Зет, по лицу которого улыбка растекалась, как яйцо по сковороде, – это была спокойная улыбка уверенного в себе человека, и требовалось приложить усилия, чтобы ответить на нее достойно. Легко можно было представить, как через десять лет он баллотируется в сенат штата.
– С возвращением, Патриция, – рукопожатие Барриджа, под стать улыбке (а может, и новой должности), было теплым и сильным. – Жаль, что по такому нерадостному поводу. Трудно поверить, что такое могло случиться с Мартой.
Пат неловко кивнула – все же странно, когда с тобой разговаривают, словно с близкой родственницей Марты – и задумалась над тем, стоит ли поздравлять Барриджа с повышением. Во-первых, эти поздравления несколько запоздали, во-вторых, открывшаяся перед Барриджем дверь означала, что перед Джеком дверь захлопнулась. И в то же время смешно пытаться сохранить лояльность бывшему мужу, когда захлопнутая дверь – дело в том числе и твоих собственных рук.
– Здорово у вас тут все изменилось, – все-таки сменить тему разговора показалось лучшим решением. – Как это Мод допустила разрушение исторического наследия?
Ну вот, пытаясь уйти от пары скользких тем, она тут же ухватилась за третью. К счастью, так некстати и легко слетевшее с ее губ имя бывшей свекрови вызвало у окружающих только понимающие ухмылки.
– О, будь уверена, у нас есть музей, – важно сказал Маккрейн.
– И комната памяти, обыкновенно называемая кладовкой, – подхватила Барбара.
– А я сижу на стуле, ежеминутно сознавая, что через пятьдесят лет отпечаток моей задницы будет отмечен мемориальной табличкой, – глаза Барриджа лукаво блеснули за стеклами очков.
– Я-то думала, ты забронзовеешь при жизни, Маршалл, – не удержалась Патриция и тут же поспешно добавила: – Шеф Барридж.
– Боже мой, Патриция, мы в самом деле собираемся разводить тут церемонии?
– Бюро приучило уважать местные власти, – Патриция улыбнулась в ответ, но чувствовала себя так, словно бредет по лабиринту, цепляясь за тоненькую нитку.
И, разумеется, нитка оборвалась.
– Что ж, если ты представляешь сейчас Бюро, разговор может быть другим, – Барридж все еще выглядел приветливым, но словно отдалился на расстояние рукопожатия.
– Ну вот, шеф, ты совсем засмущал наш кексик, – пришла на помощь Барбара. – Дай ей привыкнуть к тому, как тут все поменялось, – кроме меня, разумеется. Могу я считать, что уже обед?
– Считай. Десять минут для тебя погоды не сделают, Вальдес.
– Даже один обед для меня погоды не сделает, – заявила Барбара, всегда готовая первой говорить о своем немалом весе, в котором на долю мускулов приходилось столько же, сколько и на долю жира. – Дай-ка я на тебя посмотрю, Пат! Это куда тебя Джек завез, а?
Патриция опустила взгляд – ну конечно, после прогулки по лесу ее кроссовки и джинсы оказались по колено забрызганы грязью, – и позволила Барбаре увлечь себя прочь от Барриджа.
– Ты мне лучше скажи, что творится с Орегоном, что здесь такая грязь. При мне настолько хреновой погоды в октябре не было.
Она уселась на стул для посетителей в стеклянной клетушке, отметила, как подруга будто бы невзначай, но все-таки поспешно сдвигает, закрывая папкой, стопку больших глянцевых фотографий, прежде чем извлечь из стола заманчиво пахнущий пакет с сэндвичем.
– Ооец сеета, – Бабс проглотила откушенное и проговорила более внятно: – Конец света! Хочешь кусочек? Тунец, томат и прорва сыра.
– Лучше загляни вечером в мой номер, когда я куда-нибудь приткнусь. С меня бутылка красного вина и чипсы с паприкой.
– Вот теперь я верю, что ты вернулась, – вздохнула Барбара. – Только гастрономический армагеддец может однозначно убедить в твоей реальности.
– Я так похожа на призрака?
– Ну, если бы ты, по крайней мере, звонила хоть раз в год…
И тут вот-вот могла оборваться очередная ниточка. Может, с уважением к местным властям у Пат и стало получше, но с умением поддерживать отношения – определенно, нет. Призрачное ощущение легкости исчезло, наличие Барриджа в комнате, Джека – где-то на улице, а Марты – в морге стало мучительным, как будто каждый из них стоял у нее прямо за спиной. Патриция отчаянно зашарила взглядом по клетушке Барбары, подыскивая подходящую тему для нейтрального разговора. Она уже хотела завести разговор о детях Бабс, когда заметила совсем уж неожиданную на столе вещицу.
– Зажигалка Тревора? У тебя?
К удивлению Патриции, гравированный изображениями роз и черепов металлический цилиндрик лежал среди упакованных как улики мелочей.
– Нашли в кармане Марты. Наверное, носила на память.
– О боже… – на мгновение забыв, что крестная мертва, Пат чуть не добавила: «Нашла, чем его вспоминать!»
От Тревора осталось достаточно вещей, куда более для него значимых, чем дурацкая зажигалка. Впрочем, для самой Патриции воспоминания о стычке с Тревором и Люком, ее младшим деверем, из-за курения в школе, не относились к числу приятных, Марте же подростковые выходки племянника могли вспоминаться иначе, как подготовка к взрослости, которая так для него и не наступила.
– Можешь забрать ее потом, когда все кончится, – предложила Барбара, – и другие вещи тоже.
– Я? Зачем мне? – почти испуганно спросила Патриция, и тут ее прорвало. – Поверить не могу, что это все взаправду! Теперь и Марта… считалочку «и никого не стало», помнишь? Все Стэплтоны просто исчезли.
– Типун тебе на язык, еще есть Ноа, – Барбара кинула в мусорную корзину так и не доеденный сэндвич. – Правда, не думаю, что родственники Кэрол привезут его на похороны. Они и с живой-то Мартой не хотели иметь никакого дела.
– Потому что она воспитала убийцу?
– Ну, я не хочу сказать, что она должна была отречься от брата ради Ноа, но все-таки, когда речь идет о племяннике, у которого папа убил всю семью… Я бы выбрала Ноа, а не Тома. Да кто угодно взял бы ребенка в охапку и увез, только бы он оказался подальше от всего этого.
– Да, – сказала Патриция. – Наверное. Но все-таки для Марты Том и был практически ее ребенком.
Казалось, у Барбары на кончике языка вертится что-то вроде: «О, все еще подыскиваешь оправдания?», и на Пат мгновенно навалилась дикая усталость. Да какая уже, собственно, была разница, стоило ли Марте поддерживать брата-убийцу? Они все умерли – и Кэрол, и Тревор, и Хейли, и Том, и вот теперь – Марта. Даже вину или невиновность можно было обсуждать только из намерения поссориться.
Возможно, Барбара прочла что-то на ее лице, а может быть, ей самой за столько лет надоела стэплтонская тема. Во всяком случае, она только сказала после долгой паузы:
– Бедная Марта.
С этим уж точно было не поспорить.
– Да, бедная.

* * *

Впервые в доме Стэплтонов Патриция побывала, когда ей было восемь лет.
В то утро за завтраком Киллиан, тогдашний мамин друг, ухватил ее за волосы и принялся бить лицом о кухонные шкафчики, пока Патриция и шестилетний Эл ревели под столом среди рассыпанных хлопьев и молочных луж. Оттуда им были видны только ноги – мужские, толстые, в синих джинсах и грязных белых кроссовках, и мамины – тоненькие, босые, беспомощно волочащиеся.
Потом соседи вызвали полицию. В памяти Патриции они все явились одновременно – полиция, «скорая», тетя Марта. Пат не могла вспомнить, приезжал ли на тот вызов Джек, и почему-то ни разу не пришлось к слову спросить его самого. Но нет, это было бы уж слишком удивительным совпадением, Джека она впервые увидела в четвертом классе, когда он пришел рассказывать о правилах дорожного движения, и Пат все глаза проглядела с парты в последнем ряду, пытаясь рассмотреть, носит ли он пистолет. («Признавайся, педофил, ты уже тогда меня приметил? Я-то на тебя сразу запала!» – любила она пошутить в лучшие времена).
Их всех очень быстро рассортировали – полицейские затолкали Киллиана в свою машину, маму на носилках занесли в «скорую», а Пат и Эла тетя Марта усадила в свою большую машину и отвезла к себе.
Тогда она одна жила в большом доме Стэплтонов, таком угрюмом из-за торчащих дымовых труб и некрашеных темных стен, что Эл заново разрыдался, словно его привезли на съедение злой ведьме.
Внутри дом оказался совершенно не таким страшным, как снаружи. Все комнаты в нем были размером со школьный спортивный зал, и дом будто светится изнутри, так много в нем белого и желтого цвета.
Тетя Марта привела их на огромную кухню, долго ходила между шкафчиками и холодильником, хлопала дверцами, выкладывала на стол всякую снедь – в памяти Пат удержалось только разочарование, что в таком роскошном доме не оказалось ни чипсов, ни мороженого, потом включила мультики в гостиной. Телевизор был большой, не то что в трейлере. Эл, все еще хлюпая носом, уставился на экран, а Патриция постоянно оглядывалась на дверь, за которой тетя Марта ругалась с Томом.
Пат все ждала, что послышится звук удара, когда тетя Марта налетит на дверь или на стену, но звучали только голоса – то взлетающие высоко к потолку, то опускающиеся до неясного бормотания.
На следующий день тетя Марта привезла к себе домой маму. Мама была в тех же красных шортиках и в футболке, что и накануне, но вся багрово-сизая, с рукой в гипсе и немножко похожая на чудовище Франкенштейна из-за стежков на лице. Эла она обнимала здоровой рукой, Патриция гладила шероховатую гипсовую лапу, а тетя Марта ходила туда-сюда и говорила, говорила, а мама кивала, пока у нее не затрясся подбородок, и она не принялась громко плакать.
Тогда тетя Марта вывела Эла и Патрицию во двор, где среди деревьев пряталась старая детская площадка (больше ржавчины, чем красного и зеленого цветов на качелях и горке), и Пат легла животом на подвешенную шину, а Эл дергал ее за свитер, чтобы она дала покачаться и ему тоже.
Во двор заехал Том на своей крутой серебристой машине, громко хлопнул дверцей, загремел воротами, зашагал к дому. И до, и после Патриция видела Тома Стэплтона много раз, но это воспоминание осталось самым ярким: солнце светит на него, густые светлые волосы на голове и руках, под закатанными рукавами голубой рубашки, словно окружены сияющим ореолом, и он идет к дому размашистым неровным шагом, искрящийся на солнце, злой, с крепко сжатыми кулаками.
Легион

OUaT: 6х13

ШМАЛЬНИТЕ КТО-НИБУДЬ ИЗ ЗВЕЗДЫ СМЕРТИ ПО СТОРИБРУКУ, ПУСТЬ ЭТОТ МЕРЗКИЙ ГОРОДИШКО УЙДЕТ В ЯДЕРНЫЙ ЗАКАТ ВО ИМЯ ВЫСШЕГО ДОБРА, СПРАВЕДЛИВОСТИ И ЗДРАВОГО СМЫСЛА!!!1111

Кхм.

Но какое же оно тут все мерзенькое! Хотя, наверное, именно поэтому я никак завязать не могу. Есть сериалы глупые, есть слившиеся, но Ванс - это все равно что сказочка о добре и красоте, написанная Тэдом Банди или Чикатило, это праздник чистейшей, незамутненной психопатии, та самая бездна, которая пялится на тебя, есть упоение в бою и в дуновении Чумы, и тэ дэ, и тэ пэ. По-моему, задайся Адам с Эдичкой целью осознанно выписать страну негодяев - и то не выйдет такого эффекта.

[Больные и не лечатся (и очень гордятся этим)]Вступительную сцену битвы для Ванса, похоже, по знакомству снял Никита Михалков: все та же одна саперная лопатка на роту тот же один победоносный меч на армию, заваливание врага трупами и лучники из заградотрядов, которые вместо того, чтобы аккуратно бить огров в глаз, посылают огненные стрелы в спины своим же пехотинцам. :ruki: Нет, можно сказать, это у нас ТруЪ КанонЪ, потому как эта фигня еще с первого сезона тянется, но когда видишь эти ипические сражения спецэффектов с бюджетом на экране, становится совсем грустно. Может, и лучше было бы, если бы человечество Зачарованного Леса сгинуло в огрских войнах, это бы спасло мир от губительного идиотизма героев.

Беовульф вот просто зверски лупоглаз - видимо, это должно было подчеркнуть его свирепость. Но зачем вообще этот мужик должен был оказаться Беовульфом (кроме как для того, чтобы АиЭ поставили еще одну галочку в списке изгаженных Вансом персонажей)? И, ах да, что все-таки с этим мечом, который то пустая пафосная железяка, то сверхценный артефакт, да еще выкованный нежными ручками хрупкой феи?

Крюк и Эмма продолжают показывать пример здоровых партнерских отношений, которые должны послужить образцом для всех вступающих в брак: он драматично квасит и мотает сопли на кулак, потому как не хочет развеивать заблуждения Эммы на свой счет, она без спросу роется в его вещах (читает переписку, обнюхивает рубашки) и, радостная, бежит к возлюбленному с найденным кольцом, чтобы буквально принудить его сделать предложение.

Вот не удивлюсь, если креаторы в самом деле думает, что это все выглядит романтично-драматично, а вовсе не традиционной дилеммой трусов и крестика! Определились бы уже: или Эмма смотрит на Крюка без иллюзий насчет его (якобы) белоплащного прошлого, отдает себе отчет в том, что ее трулавь до самого недавнего времени был жестоким убийцей, так что один убитый дедушка погоды не сделает, или они оба не желают знать правду друг о друге, влюблены в вымышленные образы и собираются жить в облачном замке с единорожками.

И еще мне крайне не понравилось, что Крюк в этой истории озабочен исключительно тем, что Эмма может не принять его предложение (в конце концов, что для нее дедушка? реально ведь пустой звук), а про Дэвида, перед которым его вина действительно огромна, не думает вовсе.

Пробежка Гаденьки в любимом эксгибиционистско-дементорском плаще по полицейскому участку - эпизод, достойный "Очень страшного кино". :facepalm3: Я уж промолчу о том, нафига он вообще бегает по городу и отключает камеры, когда умеет телепортироваться и без всякой опаски спалиться разрушает городское имущество. Кстати, почему средь бела дня в участке нет ни одного полицейского? Эмма опять катается на каноэ, а Дэвид печет блинчики?

Я все больше понимаю Робина, который рвется любой ценой вырваться из этого убожища под названием Сторибрук. Все же с АутлоКвин как пейрингом определенно что-то не так, с какого бока ни заходи: то "хороший" Робин выглядел унылой тряпкой, то теперь вот Регина. Она какая-то одновременно нищасная и назойливая, не дает Робину ни минуты продыху, чтобы оглядеться и привыкнуть к новому миру и к ней самой.

И гадский Робин мне по-прежнему нравится больше (условно) хорошего. Он явно куда лучше сумел бы поладить с "объединенной" Региной, вот в их предначертанный небесами союз душ и тел я бы могла поверить - вон как у него дух захватило и настроение поднялось от Злой Королевы. :-D Жаль будет, если его тупо скозлят и снова грохнут, чтобы Регина Могла Двигаться Дальше. :rolleyes: Все эти туда-сюда все-таки очень раздражают.

(Только я не помню, с каких пор у нас вокруг города опять барьер. Вроде бы древовидного гнома выручили совсем недавно - и опять внезапно границы на замке?! Причем замок такой крутой-прекрутой, что даже мега-Зелена, прошибающая своим колдунством времена и пространства, ничего с ним сделать не может?)

Раннего Румпельштильцхена вроде как попытались реабилитировать, но сделали это так, что, на мой вкус, лучше бы просто не трогали то, что есть. Раньше все было более-менее логично: сначала почти полное безумие, эйфория от наличия власти, страх эту власть потерять, потом момент отрезвления после потери сына и попытки контролировать свою тьму. Сейчас же за безумием практически сразу наступило, наоборот, полное приятное просветление: Румпель мирный, адекватный, контролирует свою магию, а срывается в очередной виток неадеквата исключительно из-за гадской суЧности Бэя. :facepalm3:

Современный Голд тоже временами был адекватен и говорил правильные вещи, а временами - ну, снова здорово, эротишные золотые путы и зелье забвения - наше все. Почему не задать Гаденьке простой вопрос: что ему мешает банально обратиться за помощью к Спасительнице? Не по-пацански и не по-геройски, "я буду таким же трусом, как ты, папаня"? Ну, дайте тогда Белль поговорить наконец с сыном, а то интересно выглядит, что мама вроде как для сыночки моральный компас и свет в окошке, но общаться с ней он не желает, а все пытается распушить хвост перед отцом. (Что, кстати, заставляет сомневаться в Гаденькином презрении к папе - почему тогда он так жадно ищет именно его понимания и одобрения?)

Белль продолжает лучшие (которые худшие) традиции Белль из пятого сезона. Опять память золотой рыбки (серьезно, это первый правильный выбор, который на ее глазах сделал Румпель?!), опять крайне интересная мораль - она действительно посчитала этот поступок Румпеля офигительно самоотверженным? Реально умилило, что нынче быть хорошим отцом - это быть отцом мажора, отмазывающим дорогого сыночку от тюрьмы. :facepalm3: В самом деле, что по сравнению с этим самоубийство от Пэна, отказ от кинжала во имя призрачной надежды спасти умирающего ху-из-Нила. Вот как ни печально, а выглядит это реально так, что Белль возбуждается любит Румпеля только в те моменты, когда он свою чудовищность демонстрирует, а как только он прекрасный герой - "нуууу, это неинтересно, все, я пошла". :facepalm3: (Ну что с вами не так, Адам и Эдичка?!)

Ведь реально же, ну где в потакании больным страстишкам и мании величия Гаденьки можно увидеть спасение его души? Ну да, марает руки за него папочка, страдает тоже папочка, а сынок-то и не переставал пребывать в уверенности, что является самым великим героем мира и окрестностей, по-прежнему без всякой жалости готов пускать в расход невинных людей, и если Голд и Белль волею сценаристов уверены, что это есть признак душевной чистоты... нууууууууу.... :nope:

И, ах да, ху-из-Нил и ху-из-Бей... Ну хорошо, хорошо, они уже мельком попинали мертвого Нила, задним числом превратив его в борцуна за тотальное уничтожение магии, но теперь еще и няшный кудряш Бэй внезапно стал мелким отморозком. То, что творилось на экране, я с оглядкой могу принять с объяснением, что кинжал начинает сходу развращать своего держателя, чтобы тот съехал с катушек и поскорее стал новым Темным, но поскольку объяснений нет и наверняка не будет - это была хрень полная! Причем (как и все остальные Штильцхены) Бэй то говорил вполне правильные и воодушевляющие вещи (мне, например, понравилось, как он ободрял отца на болотах), то внезапно превращался в Джоффри Баратеона, или как там того гаденыша звали?

Ладно бы Бэй психанул из-за того, что человек, который показался ему вначале порядочным и благородным, на самом деле циничный убийца и уйдет от правосудия, но и то было бы логичнее (для того Бэя, которым я его помню), задержать Беовульфа и доставить его на суд в деревню. Если бы односельчане им не поверили - тут, может быть, и нашлось место горечи и разочарованию. А то ведь наш смелый, добрый, благородный мальчик в момент организует одно убийство, ничуть не раскаивается, почти моментально почти планирует другое, уже готовится к захвату мира... ах нет, простите, до этого не доходит, потому как Румпель опаивает его зельем забвения и тем самым волшебным образом очищает его душу. :susp:

Нет, определенно, АиЭ никогда не поймут разницу между "быть" и "казаться", только продолжат вот так опускать персонажей, делая вид, что одни при таком поведении - "хорошие", а другие - "плохие". :facepalm3:
потанцуем?

(no subject)

Божечки, сегодня мне хочется утащить буквально все ребэлкэповские гифсеты с тумблера! :crzfan: Но надо же себя как-то разумно ограничивать. И схавать самое вкусное.

Ключевая для моего ребелкэпства сцена. :) Причем до того, несмотря на все переглядки Джин и Кассиана, я вполне воспринимала их взаимодействие как джен (и даже со сценой на пляже, наверное, ребелкэп мог остаться для меня "началом прекрасной дружбы"), то после сцены в лифте я не смогла их не зашипперить. :) Может, потому, что визуально это напоминает мне сцену в поезде из "Баллады о солдате", может, потому, что на этой сцене я с пронзительной ясностью поняла, что чудесного спасения не будет, все диснеевские вот_это_повороты кончились на крыше.

Но просто какие-то же Джин и Кассиан тут трогательные и уязвимые, вылезшие из своих суровых колючих скорлупок. И остались просто растерянная одинокая девочка, которая вот-вот умрет, и молодой человек, в котором еще столько нерастраченной нежности, желания заботиться, и это тоже вот-вот умрет вместе с ним. И они могут только смотреть друг на друга этими широко распахнутыми, обнаженными глазами и тянуться друг к другу, пытаясь за несколько минут поделиться тем, чего с ними уже не случится. И я все еще хэдканоню поцелуй в темноте, который не показали именно потому, что он тоже - из чего-то скрытого, возможного, но не сбывшегося.

OUaT: Румпель с книжкой

OUaT, 6х12

"Пить надо меньше, меньше надо пить!" - лихорадочно пообещала себе Эмма в конце прошлой серии, а в начале этой - немедленно выпила. И заела шоколадным поп-корном. И что-то мне подсказывает, что кровать у нее вся в конфетных фантиках. И я ее понимаю: начнешь тут здоровый образ жизни, когда Адам и Эдди вновь выдвигают на передовую тяжелую артиллерию с ретконами, ужоснахами и людоедской моралькой!

[Я Гамлет, я насилье презирал...]Хотя, на самом-то деле, жизнь в Сторибруке - как всегда, когда по городу шарится очередной чокнутый маг-убийца, - течет размеренно и скучновато. Эмма с Генричкой на каноэ сплавляется, озабоченная исключительно безопасностью на воде, Регина вся ушла в личную жизню, Зелена бесится, что мужик, которого она изнасиловала, может отобрать у нее ребенка, у Крюка все проблемы - как испросить отцовского благословения у Чарминга, а Дэвид так озверел от вынужденного холостячества, что косплеит Гамлета и замышляет Страшную Мстю убийце папочки, которого едва знал, особо не любил и о котором до шестого сезона не очень-то и задумывался. Но креаторы сказали - нужна Страшная Мстя, значит, будет вам Страшная Мстя!

К чести Джоша надо заметить, что он постарался выжать из сценария все, что мог, и вложил душу в то немногое, что можно было вменяемо отыграть в этом сценарии: память о бесконечных прошлых утратах и обманутых ожиданиях, страх за семью, которая никак не может по-настоящему воссоединиться и зажить долго и счастливо, беспомощность хорошего человека, которому хочется уже озвереть, чтобы только не чувствовать этой своей беспомощности...

Но простите - с какой стати я как зритель должна убиваться из-за какого-то левого чувака, о котором и рассказывали-то всего пару минут экранного времени, и глядеть на страдашки человека, который в том сезоне родного брата убил (ну хорошо, повторно убил мертвеца) - и вообще не рефлексировал по этому поводу? Да еще вдвойне непонятно, почему папа Роберта в Хоррорбруке не встретился, вот уж у кого незаконченных дел целая груда!

Так что в истории о Страшной Мсте больше всего мне было жаль короля Георга. Все-таки в первом сезоне он любил приемного сына, и Джеймс платил ему тем же, а сейчас мы получили приемного-папу козла, который никогда не заменит ребенку родного алкоголика. Да и вообще, такой фактурный злодей пропадает в неохраняемой сторибрукской тюрьме!

КапитанЧарминг - по-прежнему куда более нежный, страстный и трепетный пейринг, чем КапитанСвон, ни чуточки это не просто отношения будущих зятька и тестя, с обнимашками, долгими взглядами и нежными прикосновениями. :eyebrow: Когда Крюк испрашивал благословение на брак с Эммой, выглядело это так, словно он перед самим Чармингом вот-вот на колено встанет и колечко преподнесет. :-D

Но я вот не понимаю: сценаристы действительно не ведают, что творят? Почему, заставляя персонажей верить, будто Крюк переродился чистым, аки голубец голубица, несет в мир любовь и всепрощение, на самом-то деле они продолжают показывать его лживым мудаком и психопатом? Который в очередной раз совершил в прошлом жестокое убийство беспомощного связанного человека, а теперь вьется вокруг его сына, конопатя тому мозги своей мудростью, добротой, всепрощением? И какой уже раз ничто не припекает Крюку пользоваться этим насквозь лживым светлым образом, лишь бы это помогало забираться в трусы Эмме. По-прежнему все верят, что он воссоединил Ариэль и Эрика, был нежным приемным отцом Бэю, теперь вот удержал Дэвида на краю пропасти...

(И опять ведь отретконили все, что можно. То, что папа Роберт умер от передозировки металла в брюхо, а не от падения с обрыва, поняли бы даже крестьяне. А уж как посреди Зачарованного леса начал грабить корованы Крюк, который некогда торчал все эти годы в Неверленде, непонятно еще со времен истории с Урсулой.)

Вот за это, собственно, я сериального Крюка и не люблю. Он милый и смешной в своих альтернативных ипостасях, обладает несомненным отрицательным обаянием в ипостаси законченного негодяя, но как плюшевый мишка Киллиан, главная лапушка всего сериала - это буэ и фейспалм для меня, потому как где они, осознание и раскаяние? Нет, понятно, что если бы папу Роберта завалил какой-то там гадкий кинг-Джордж, то он полностью заслуживал бы СМЕРТЕ111, а теперь все максимум подуются на Киллечку пару серий, а потом вспомнят, что папаня был левым чуваком... и далее по списку выше. В итоге смыслу-то от всех этих пострадашек и трепыханий?

Да, понятно, что в сериале такая фигня по всем фронтам, все уже поубивали родственников друг друга и живут теперь дружно, но поэтому редемшны и кажутся такими жалкими, а моралька - людоедской. (И чую, ух как развернутся эти двойные стандарты, как только речь зайдет о Гидеоне - только Штильцхены ведь всегда во всем виноваты и заслуживают в аду гореть!)

Линия Регины и Робина вызвала недоумение и ощущение напрасно потраченного времени. (А для аутлоквинщиков, наверное, это и вовсе издевательство: вернуть Робина только для того, чтобы показать, что вернуть его нельзя, копия никогда не заменит оригинал.) Думаю, западные фаны и на сей раз разгадали вот_это_поворот АиЭ, и Робин на самом деле Черная Фея - так хоть какой-то смысл у этой истории с ненастоящим Робином с ненастоящими поцелуями появляется. И даже еще один фемслэш в каноне. :smirk:

Румпеля было аж... целая минута? И он по-прежнему был ужасно загримирован, одет в ужасный парик (кто положил Роберту на голову просто пучок пакли?!), неимоверно кругл лицом, но все же, несмотря на это, пародией не выглядел. А все благодаря тому, что Роберту, похоже, действительно по сердцу все эти истории об отцах и детях, и переход Румпеля комического в Румпеля трагического, как только речь заходит о вине родителей перед сыновьями и надеждах на воссоединение с Бэем, он играет все так же тонко и красиво. Но все-таки упоминания о Бэе до сих пор выглядят изощренным издевательством. :-(
OUaT: Голд в зеленом круге

OUaT, 6х11

Иииии снова на наших экранах адское шапито со всемирно известными клоунами сторителлинга Адамом и Эдди, дегенеративным сюжетом, верченным на пальце каноном, семейными ценностями, добром и надеждой!

[Сорок минут, которые вам не жалко выбросить из своей жизни]Ладно, сначала о хорошем. Выдуманный мир временами был той самой милой сказкой, которой так не хватает сейчас Вансу. Робину куда больше идет образ хамоватого вора, а не полового террориста - моралфага (сцена, где народ с воплями разбегается из таверны при виде Злой Королевы, а Робин продолжает спокойно пить, впервые за три сезона вызвала уважение к персонажу!) А вот Пиноккио, наоборот, намного привлекательней в ипостаси простого парня, симпатяги с честной улыбкой (или просто Эйона годы красят? :) )

Капитана Воробья Крюка хотелось завернуть в одеялко и няшить - да-да, именно такого, седого, грязного, пузатого, пьяного, но при этом бесшабашного и предприимчивого - ах, эта дуэль на плотницких инструментах! (И тут я в очередной раз пожалела, что Колину в сериале не досталась более интересная роль, чем Копетан Сексуальная Подводка - он ведь реально очаровательный парень, которого никаким гримом не испортишь, хороший актер, но от св. Киллианушки меня как передергивало, так и передергивает.)

Но все остальное...

Эмма вообще ни одним словом не выразила тревогу и сожаление о своем параллельном сынишке, у которого на глазах убили бабушку и дедушку и похитили мать, так что он даже не знает о ее судьбе и остался совершенно один во главе королевства. Параллельно со страданиями Регины из-за альтернативного мужика это смотрелось довольно противненько. Да что же Эмма такая бесчувственная в параллельных мирах получилась, ведь она помнит, что этого Генри растила с пеленок, и какая разница, что он ненастоящий, если это все равно ее сын?

Один зачарованный дуб превратился в целую рощу, которую можно порубить на кучу гробов шкафов... Правда, только в теории, потому как на всю сказочную страну существует ровно один магический лобзик для подобных плотницких работ, и один плотник, который на глазах превращается из нормального уравновешенного парня в психа-истеричку (и обратно). :facepalm3:

Белль "Кости-в-мешочке", чьи бренные останки ничуть не расстроенный Румпель вытряхивает прямо на землю... (И, кстати, почему от Белль осталась всего пара ребер и каких-то мелких косточек? Почему она вообще умерла страшной смертью в мире, созданном для всеобщей радости и увеселения? Или АиЭ просто еще раз показали свою любовь к Белль и желание писать о ней?) Отдельно порадовали магические двери в Темном замке, открывающиеся обычным гвоздем.

То, что вся "забота" подростка-Августа об Эмме выражалась в рассказывании семилетнему (бездомному, голодному и замерзшему) ребенку нравоучительных историй о мышках, ставших ежиками гадких утятах, вообразивших себя лебедями, теперь подается как нечто хорошее. :susp: (То, что одинокой девчонке были нужны, прежде всего, близкие люди, которые бы ее не обижали и защищали от плохих и жадных опекунов, нашим креаторам даже в голову не приходит.) И теперь, оказывается, Эмма сама придумала себе фамилию "Свон" - лучше не будем спрашивать, куда из голов АиЭ делись приемные родители, которые когда-то сдали Эмму обратно в приют.

Наш Темнейший и Темных, носитель всех очешуительных магических сил на одной флэшке, оказался наглухо заморожен магией собственного сына, который вчистую проиграл Эмме, и был вынужден жалостно умолять Спасительницу не убивать мальчика. Нет, всегда интересно посмотреть, как Роберт играет наложение образов, и через маску Голда проступает прядильщик, но блин... но блин... Все сцены Роберта - это 11 баллов из 10 по драматизму и актерской игре, которые только подчеркивают лень и убожество работы сценаристов.

Во всех сценах с Гидеоном меня не оставляло ощущение, что на его месте должен был быть Нилфайр. Все же одно дело, когда за напряженным разговором персонажей угадывается их многолетнее взаимодействие, а другое - когда отец разговаривает, пардон, с двадцативосьмилетним фетусом, которого все время жизни с бабкой-садисткой поддерживала только мысль о матери, которая вынашивала его аж несколько недель. :facepalm3: (Интересно, почему вообще цифра 28 так завораживает креаторов?)

Но Голду, по крайней мере, хоть дали с сыном пообщаться, а Белль так и проходила всю серию красивая и странная, как будто вообще не при делах, только в самом конце высказала желание спасти и защитить сына... но только чтобы это Румпель обязательно придумал, как это сделать, пусть даже со своими обычными трюками и хитрыми планами. :nope:

Гадя Голд - это таки чудо генетики, который гордился бы сам Мичурин: хитрожопый poor broken baby (в папеньку) с геройским комплексом (в маменьку) и типично вансовской логикой (в креаторов). Я уверена, до такого твиста еще никто не додумывался: оказывается, если хочешь убить родную бабушку, этого нельзя сделать, будучи злодеем, - надо обязательно перейти на светлую сторону силы и стать Спасителем! А чтобы стать Спасителем, надо убить предыдущего Спасителя, и никак иначе! :nini:

Не, я давно подозревала, что в Вансе убийство старших родственников - кратчайший путь к редемпшну (если ты не Румпельштильхцен, конечно), но как бы спасительство у нас всегда подразумевало нанесение добра и хэппи-эндов с магией добра и всепрощения, а не уничтожение противников и предшественников. Спасителей, часом, с Темными не перепутали? Или Гаденькин бред как раз и символизирует злодейскую спутанность его сознания, и ему надо просто почитать нормальных книжек, а не маменькину любимую, чтобы получить правильное представление о добре и зле?

Впрочем, спутанностью сознания страдали и гаденькины родители - иначе чем объяснить удивительный финальный разговор, когда внезапно выяснилось, что это Румпель стремился сохранить судьбу сына неизменной? А почему тогда ножницы хотел использовать? Да у мужчины тоже есть право на свои маленькие капризы! И подобные моменты ужасно, ужасно смазывали впечатление от актерской игры. :-(